The epileptic (Mikhail Okun’)

November 22, 2014

All the serious stuff comes into your head–about the offering
You never made, about existence with no aim or determination.
And then you suddenly remembered how an epileptic
Had a fit in front of the Zelenogorsk station.

How he bent, thrashed and shook!
Bubbles, foam, falling all over the tarmac.
And then, see, he was released–sat on a bench,
Wiped his face with a soiled cloth cap.

And the banal arrives: aren’t you the same?–
You suffocate, suffocate, blood pounds, eardrums vibrate,
A little bit more–that’s the end, curtains!
And you will look at the sky, you will sit and contemplate.

Михаил Окунь

Михаил Окунь

Эпилептик

Лезет в голову всякий «сурьёз» – о невнесенной лепте,
О бытии без цели и упорства.
А вспомнилось вдруг, как бился эпилептик
На привокзальной площади Зеленогорска.

Как его выгибало, дрючило, колотило!
Пузыри, пена, об асфальт куда как крепко.
А потом, глядь, отпустило, –
Сел на лавочку, утерся засаленной кепкой.

И банальное приходит: не так ли и ты? –
Душит, душит, кровь стучит, вибрируют перепонки,
Еще малость – и кайки, кранты!
А глянешь на небо, сядешь в сторонке…

‘The day overflows the brim…’ (Denis Dateshidze)

November 19, 2014

The day overflows the brim,
So fresh and so blue,
Make use of life. And let her
Make use of you.

So suddenly she’s required,
But to understand why you need life–
Enough of trying–She is not a sister,
Not a mother, not a wife.

You and she are no kin. But today you
Are with her, included in her space–
From her emptiness and her fullness
What we take we will replace.

Look, whether she is brighter or darker,
There is no replacement to see.
So then love her. But before her
You must not bend your knee.

 

Денис Датешидзе

Денис Датешидзе

Переливается через край
Свежий день голубой.
Пользуйся жизнью. И ей давай
Пользоваться тобой.

Кажется вдруг, что она нужна,
А для чего — понять
Хватит пытаться… И не жена,
Не сестра и не мать.

Вы не в родстве. Но сегодня ты —
С нею, в нее внедрен.
От пустоты ее, полноты
То, что берем, вернем.

Видишь, светлей ли она, темней,
Нету другой взамен.
Так что люби ее. — Но пред ней
Не преклоняй колен.

A formula for love (Konstantin Kedrov)

November 16, 2014

Mayakovsky Lili Brik

Lili Brik → ψ (a set) or sex

where √Khlebnikov = Kruchenykh

and Kruchenykh2 = Khlebnikov

where Dostoevsky Tolstoy, and Tolstoy → ∞

where Pushkin x Gogol = 0

while Gogol → Pushkin

and Pushkin tends nowhere or = 0

where the sum of the angles

of Voznesensky’s triangular pear >< 2d

where the triangle is always curly

and the pear is sweet

like Adam’s apple

in Eve’s throat

where Adam Eve

Adam x Eve = himself

where Eve/Аdam = Adam

Константин Кедров

Константин Кедров

Формула любви

Маяковский Лиле Брик

Лиля Брик → ψ (к множеству) или многомужеству

где Хлебникова = Кручёных

а Кручёных2 = Хлебникову

где Достоевский Толстому, а Толстой → ∞

где Пушкин x Гоголя = 0

при этом Гоголь Пушкину

а Пушкин никуда не стремится или = 0

где сумма углов

треугольной груши Вознесенского >< 2d

где треугольник всегда кудрявый

а груша сладкая

как Адамово яблоко

в горле Евы

где Адам Ева

где Адам x Еву = себе

где Ева/Адама = Адаму

‘Work in your sleep…’ (Boris Likhtenfel’d)

November 16, 2014

Work in your sleep, unceasing
factory!–and all blended, with no lie-in
I will be dry as I come out of Lethe,
I will shake myself and become your pig-iron.

Go on then, process and grind,
finish quickly, that’s the idea!
The sacred howling of your chimney
is rallying dreams, like in North Korea.

Held tight in a verbal vice
let them continue their rotation
until separated from that obtuse sorrow
of long-drawn-out nasal bombination.

And I will be chucked out
(if I do not start with a half-revolution
of the morally-obsolescent lathe)
as an example of moral prostitution.

Who the workshop of versification
has worn out, driven to unseemly expressions
who understands and says go to hell
who shames the slatterns in their sessions.

At least you’re not telling stupid lies–
I’m grateful for that–which means, upon getting
to shut up at some stage I will draw
a ‘self-portrait with industrial setting’.

Работай, нескончаемый завод
во сне! – и, весь разболтан спозаранку,
сухим я выйду из летейских вод,
встряхнусь и превращусь в твою болванку.

Давай же, обрабатывай, шлифуй,
верши своё задание скорее!
Трубы твоей зовёт сакральный вой
к сплоченью грёз, как в Северной Корее.

Зажатые в вербальные тиски,
пускай они вращаются, покуда
не отделятся от тупой тоски –
протяжного назойливого гуда!

Меня ты взашей – благо что тонка, –
не заведись я с полуоборота
морально устаревшего станка,
турнул бы как морального урода.

Кого версификационный цех
довёл до слова крепкого измаяв,
тому понятно и плевать на всех,
кто гильдию позорит разгильдяев.

Ты на уши не вешаешь лапшу,
за что и благодарен – так, что даже,
когда-нибудь заткнувшись, напишу
автопортрет в промышленном пейзаже.

Baudelaire à midi (Arkady Dragomoshchenko)

November 15, 2014

Baudelaire à midi (with a dedication to Aleksandr Skidan)

The northern sun is that which flies from the north without a shadow.
The southern one looks at the back of the head simultaneously, but later.
A sun rises from the east, yet there is also one in the west, but
It looks in its own reflection. And, finding ourselves amidst
Four suns, Aleksandr, we sensed the hardly distinguishable
Light of foliage over stone, but the heat was greater than necessary.
No foliage–two shadows, yours, mine, stone on stone,
Metro tickets, two blackbirds, a plastic bag in which there is
After five hundred reflections always the same face, always the same,
What does this face mean, Aleksandr? What has it to do with us, but something,
Brought us to our knees, and you said, a pity, a great pity.
That he had lain under bodies that he did not know, or perhaps he did.
But what matter is it to him, in fact? I answered–Sasha, we have to
Move on further. The cemetery is excessive, we won’t manage
To find wine or a place where we can think both about the tomb
And about the name, i.e. about Charles Baudelaire, who we recalled
In the Montparnasse cemetery, on a May noon. By accident.

Аркадий Драгомощенко

Аркадий Драгомощенко

Baudelaire a midi (с посвящением А. Скидану)
Северное солнце — то, что с севера летит без тени.
Южное смотрит в затылок одновременно, но позже.
Восходит солнце с востока, а на западе тоже есть, но
Смотрит в своё отражение. И, найдя себя среди
Четырёх солнц, Александр, мы услышали едва внятный
Свет листвы над камнем, но зноя больше, чем надо.
Никакой листвы — две тени, твоя, моя, камень на камне,
Билеты метро, две гальки, пластиковый пакет, в котором
Сквозь пятьсот отражений всё то же лицо, всё то же,
Что значит это лицо, Александр? Что нам до него, но что-то,
Что поставило на колени, и ты сказал, жаль, очень жаль.
Что он лёг под телами, которых не знал, возможно, и знал,
Но какое ему, в сущности, дело? Я ответил, — Саша, надо
Двигаться дальше. Кладбище непомерно, мы не успеем
Найти ни вина, места, где смогли бы подумать и о могиле
И об имени, т.е. о Шарле Бодлере, о котором вспомнили
На кладбище Монпарнаса, в майский полдень. Случайно.

To a bibliophile (Aleksei Purin)

November 12, 2014

For Grigory Amelin

There, on top, where the crowns end–
the hypocrisy of foliage, a travesty
of needles, inside the adobe corona
thickets of books are beginning to flower.
And the chlorophyll of cellulose fibres
dazzles the gaze with millions of watts
while the light that floods the skull
from windows is reasonably dim…
Is not the world sweet and intoxicating
because trade is similar to a trick:
Emelin is chalked with snowy lilac
of a summery winter, a poplar dolmen?
Metaphorical alcohol, acquired I
know not where!…But more benthic than the grass
is a cross between the Ivanovo Tower and Dynamo station
in the semiotic jasper of Moscow…

Григорию Амелину

Там, наверху, где кончаются кроны, —
как лицемерье листвы, травести
хвои, внутри глинобитной короны
заросли книг начинают цвести.
И хлорофилл целлюлозных волокон
око слепит миллионами ватт,
а заливающий череп из окон
свет — основательно подслеповат…

Не потому ли так сладок и хмелен
мир, что обману подобен обмен:

снежной сиренью намелен Емелин
летней зимы тополиный дольмен?
Метафорический, взятый незнамо
где, алкоголь!.. Но придонней травы
помесь Ивановской башни с “Динамо”
в семиотической яшме Москвы.

‘I go up to the tree…’ (Tamerlan Tadtaev)

November 9, 2014

I go up to the tree
and touch it with my hand.

I like you, I say,
even though you’ve shed your leaves.

With your slender twigs you cross-hatch
the sky, white as drawing paper…

Forgive me, in my place
you would do just the same.

And, after spitting on my hands,
I take up the axe.

Тамерлан Тадтаев

Тамерлан Тадтаев

Подхожу к дереву
и касаюсь рукой.

Ты нравишься мне, говорю ему,
хоть и сбросило листву.

Тонкими ветвями штрихуешь
белое, как ватман, небо…

Прости, на моем месте
ты поступило бы так же.

И, поплевав на руки,
берусь за топор.

‘Blessed is he…’ (Timur Kibirov)

November 9, 2014

Blessed is he who has grown on his plot of land
Agricultural products–white cabbage
And onions, beetroot, potatoes
Carrots and Jerusalem artichoke.

Blessed is he who once Autumn comes has prepared
Pickled gherkins, pickled cabbage,
Blessed is he who has grated currants with sugar
And made jam out of sweet cherries.

Blessed is he whose pension is sufficient
For groceries and for provisions
For matches, salt, lump sugar and vegetable
Oil. And even for toffees!

Who has no need to dog the steps
Of the local ungodly council!

Blessed is he who has felt boots for the winter
And a roof over his defenceless head.

Who has a cat for mice, a dog for burglars,
But what sort of a watchdog would Ladka make, really?

And if there should be some kind of necessity,
A bottle of moonshine is stored in the basement.

If only Zhora had not found out about that,
But now there’ll be no end of trouble with him!

And if he bursts into tears over an old photograph–
The same thing, surely it has been said:

Blessed are those who weep–they shall be comforted
And meet once more. And never shall they be parted.

 

Блажен взрастивший на сотках собственных

Сельхозпродукты — белокочанную

Капусту, и репчатый лук, и свеклу,

Картошку, моркошку и топинамбур,

Блажен по осени заготовивший
Огурцов соленых, капустки квашеной,

Блажен перетерший с песком смородину

И наваривший из шпанки варенье!

Блажен, кому достаточно пенсии
На бакалею и гастрономию,

На спички, соль, рафинад и масло

Постное. Даже на карамельки!

Кому слоняться путями грешными
Нет ни малейшей необходимости,

Кому ни к чему обивать пороги

В местном совете нечестивых!

Блажен имущий на зиму валенки
И крышу над головой беззащитною,

Кота от мышей, от воров собаку,

Хотя какой уж из Ладки сторож!

А коль случится какая надобность,
Бутыль самогонки хранится в подполе.

Только б о том не проведал Жора,

А то греха с ним не оберешься!

А если всплакнется над фотографией
Старенькой — что же, ведь было сказано:

Блаженны плачущие — они утешатся

И снова встретятся. И не расстанутся.

The world as seen from Perm, Part II

November 9, 2014

permmap

A year after the first one, we have come across another remarkable Permian map showing its present twin cities of Louisville, Oxford, Duisburg, Amneville, Agrigento and Qingdao.  (You can enjoy the original here.)

Detail

Detail

Well,  Oxford is on the right island…

Tricks of the memory (Evgeny Karasev)

November 7, 2014

Perhaps a result of the ginseng infusion,
feeble consolation of solitude,
suddenly there springs up in the memory
a casual partner–
a call girl, lady of the night.
And together with her a far off evening
or even a brief hour
marked by some trivial detail–
a squeaking bed, snoring from the next room.
Or in the toilet of the express
love in a hurry will show itself
in all its details.
With a smell of chlorine,
the sound of water from the drain.
And some other impudent little tart
will blaze up in all her sexy nakedness,
bright, like an incandescent bulb.
And your eyes take a long time to get used to the darkness.

 

ЗАБАВЫ ПАМЯТИ
Результат ли настойки женьшеня,
одиночества утешение слабое,
всплывет вдруг в памяти
случайная женщина —
путана, ночная бабочка.
А вместе с нею и далекий вечер,
даже час краткий,
пустячной деталью помеченный:
скрипучей кроватью, соседским храпом.
Или в туалете скорого
проявится в подробностях
любовь торопливая.
С запахом хлора,
шумом воды из слива.
А иная шлюшка нахальная
вспыхнет во всей сексапильной
своей наготе,
яркая, как лампочка накаливания.
И долго привыкают глаза к темноте.


Follow

Get every new post delivered to your Inbox.

Join 152 other followers