Posts Tagged ‘poetry’

‘Rapture, rapture…’ (Timur Kibirov)

December 26, 2014

Rapture, rapture, such a rapture
On the earth as in my soul!
And I have no way to capture
Such delight, there’s no control!
Lada–see her dance a measure
And she praises God all wrong!
What is it, then, my treasure?
Come on, mistress, sing along!

Chorus:

Rapture, first-born of creation,
Daughter of the greatest sire
They sing in your adoration,
With their hearts, a simple choir!

Mortals’ murmuring is reckless,
Pointless to fire the wrath divine!
Rejoice my soul, for as long as
That the light persists to shine.
Uncreated light, undying
Such a warm and vernal light
That returns us without trying
Those we had lost from our sight.

Chorus:

Rapture, first-born of creation
Makes you drink and then some more
Zhorik joins inebriation,
Suffering from the night before!

Rapture, I’ll be naughty, rapture
Dripping first to cross the line
What else is it we should capture?
Everything’s good, everything is fine!
Chita-Rita-Margarita
Beer and vodka–lie with me!
All that was is hid in metre
And what’s to come–that we will see!

Chorus:

Rapture, first-born of creation,
Puts the proud one from himself
And our catching celebration
Even got Saprykina herself!

Here they stand, all so well-matched
Those whose morals do not inspire.
Well then, why have you started shouting?
Just what I need, a cathedral choir.
But on the whole then, why not rapture?
It’s coming out in the back yard.
Seedlings reaching sunward with ardour
Foreign bastard, is singing so hard?

Chorus:

Rapture, first-born of creation
Whose father is hidden from our sight,
Give us with no discrimination
Immaculate laughter and purest light!

An die Freude! Baba Shura!
Nytsukh vukha! Muk tsekhai!
Yvodalachouallekhu!
Khulyu kondzho yikhedal’!
Zhora turu sou nou,
Lada yvodallekhu,
Rita, khulyum turu nou!
Amesegenallekhu!

Rapture, first-born of creation
Trampling over death and lies
I’ve used all my inspiration
What thing more should I surmise?

The women are glad, so too is Lada,
And there is nothing to anger God
Not to be a louse I will try harder
And I will never more be odd!
Seedlings reach sunwards in their ardour
And my hand is reaching for a pen
–Forget dying, living is so much harder,
–Oh all right, so I won’t die then!

Радость, радость, вот так радость
На земле и на душе!
Никакого нету сладу
С этой радостью уже!
Посмотри, как пляшет Лада,
Славит Бога глупый лай!
Что же ты, моя отрада?
Ну, хозяйка, подпевай!

Хором:

Радость, первенец творенья,
Дщерь великого Отца,
Шлют тебе благодаренье
Немудрящие сердца!

Смертных ропот безрассуден,
Бога нечего гневить.
Радуйся, душа, покуда
Продолжает свет светить.
Свет фаворский, незакатный,
Теплый-теплый вешний свет
Возвращает нам обратно
Тех, кого в помине нет.

Хором:

Радость, первенец творенья,
Напояет допьяна!
Подключился к песнопенью
Даже Жорик с бодуна!

Радость, гадом буду, радость
Каплет чистым первачом!
Хрена ли еще вам надо?
Все по кайфу, все путем!
Чита-Рита-Маргарита!
Пиво-водка-полежим!
Все, что было, — шито-крыто,
Все, что будет, — поглядим!

Хором:

Радость, первенец творенья,
Сводит с гордого ума.
Заразилась нашей ленью
И Сапрыкина сама!

Неустойчивы морально
Все вы тут как на подбор!
Ну с чего вы разорались?
Тоже мне церковный хор!..
А вообще-то — чем не радость?
В огороде так и прет!
К солнцу тянется рассада…
Чо молчишь, нерусский черт?

Хором:

Радость, первенец творенья,
Дщерь Отца на небесех,
Даждь нам всем без исключенья
Чистый свет, пречистый смех!

An die Freude! Баба Шура!
Ныцух вуха! Мук цэхай!
Ыводалачоуаллеху!
Хулюм конджо йихедаль!
Жора туру соу ноу,
Лада ыводдаллеху,
Рита, хулюм туру ноу!
Амэсэгеналлеху!

Хором:

Радость, первенец творенья,
Попирает смерть и ложь!..
Вот и все стихотворенье.
Что еще с меня возьмешь?

Рады бабы, рада Лада.
Бога нечего гневить.
Никогда не буду гадом,
Постараюсь не дурить!
К солнцу тянется рассада,
Тянется рука к перу.
— Слушай, умирать не надо!
— Ладно-ладно, не умру!

‘the lord summons…’ (Dmitri Bak)

December 24, 2014

For Mariya B.

the lord summons and this clearness
not fabricated in haste and not by me
placed along the road that is warmed
the same by you not to pass by on the other side
so a cold bullet skirts the path
does my unforgotten surf sigh
a reed no longer thinking flies away
like quiet air during evening darkness
godharrowed white hands
thus unarguably greet the dawn
that once more to go in under onion domes
where the bright winged trail from a fourteen years old
young mother is not lost in shadows
not knowing that creation is not possible
there mamma left and after her they flew
to forgotten lands where everything was green
and on holiday eternally skilful years
the chief cook did not wash dishes because
apart from his caprices and the weather
I lived with joy in a lofty tower
the wards of celestial clinics are bottomless
I did not beat petitions loved like some fire
asked let me go as a cup full
with homeless sorrow bid me farewell

Дмитрий Бак

Дмитрий Бак

Марии Б.

господь призывает и ясности этой
не выдуманной впопыхах и не мной
расставленной вдоль по дороге согретой
той самой тобой не пройти стороной
так пуля холодная путь огибает
вздыхает ли мой незабытый прибой
не мыслящий больше тростник улетает
как воздух негромкий вечернею тьмой
богоборонимые белые руки
так неоспоримо встречают рассвет
что снова идти под великие луки
где матери юной в четырнадцать лет
след светлый крылатый в тенях не потерян
не ведая что сотворить не дано
там мама ушла и за нею летели
в забытые страны где всё зелено
и празднично вечно умелые годы
жнец швец на дуде не играл потому
помимо капризов своих и погоды
в высоком с отрадой я жил терему
небесных лечебниц палаты бездонны
не бил челобитных любил как огня
просил отпусти бездомовною полной
печальною чашей напутствуй меня

‘the grape of streetlight tender sphere…’ (Inga Kuznetsova)

December 23, 2014

the grape of streetlight tender sphere
is ripening in december dark
and in fluorescence visible until morning to the core
dread of life making some remark

essence of life that evening people carry
tenderness squandered in dialogues
what keeps you afloat and hanging in the air
and will come to the minds of dogs

you are going so cut the leaking pastry open
with april and december as filling inside
you read it between the houses between the lines
and you draw your parallel by the side

you are going and you are flying you tremble in flight
and you are drawing a twofold line
all that you see a moment in tender light
you keep in your mouth as fruit of a vine

нежный шар виноградина фонаря
вызревает во тьме декабря
и в свеченьи видна до утра до нутра
жизни жуть кое-как говоря

жизни суть что вечерние люди несут
и растраченной нежности шум
то что держит тебя на плаву на весу
и приходит собакам на ум

ты идешь как взрезаешь неплотный пирог
а в начинке декабрь и апрель
ты читаешь его меж домов между строк
и проводишь свою параллель

ты идешь и летишь ты дрожишь на лету
и проводишь двойную черту
все что видишь мгновенье на нежном свету
виноградиной держишь во рту

‘Me–in the cracked glass…’ (Arkady Zastyrets)

December 22, 2014

Me–in the cracked glass above a shared bathtub:
Foul water, plumbing equipment, a feeling of ease.
My two grandmothers, not dead, with untiring love
Are caressing my face as they sing a vocalise

And they carry my body, wrapped in
White cottons, like an aeroplane of fate…
I feel it with my hand: how terribly
The cold pipe has sweated in this heat of late!

Dirt is clean by now, and drunken neighbours
Are washed to white chalk where change befalls
And fires outside the window…in the darkness A, B, C
Abie, see de good in the shadow of green walls?

In the morning, sticking my tongue out at distant lands
In a cheap new coat I will from this icy spring day
Set off for my native June with a purple drum
And nobody at all will dare to stand in my way.

Аркадий Застырец

Аркадий Застырец

Я — в треснувшем стекле над коммунальной ванной:
Вонючая вода, сантехника, уют.
Две бабушки мои, с любовью неустанной
Обняв мое лицо, не мёртвые, поют

И в белые хлопки завёрнутое тело
Несут они моё, как самолёт-судьба…
Я провожу рукой: как страшно отпотела
От этого тепла холодная труба!

Уже и грязь чиста, и пьяные соседи
Размыты в белый мел пространством перемен,
И за окном огни — во тьме аз, буки, веди…
Глаголю ли добро в тени зелёных стен?

Наутро, показав язык далёким странам,
Из ледяной весны в новёхоньком пальто
Иду в родной июнь с пурпурным барабаном,
И на пути моём не выстоит никто.

‘You will spill the wine…’ (Aleksandr Vergelis)

December 21, 2014

You will spill the wine, drop the knife on the floor
and once more come to in the here and now
where you suddenly recognise yourself
sitting at someone’s wedding breakfast any old how.

There on the right they ask you to pass the salad
and on the left they start a long anecdote
and you would be glad to oblige, to hear them out
but all of this is an ineffective antidote.

Most likely, it’s too late for you to drink Borzhomi
and look at life as if it was a bride,–
you, bored at someone else’s celebration,
and crying ‘Kiss!’ with those you sit beside.

What is the world to you, which you cannot grasp
and what are they–what to do with them!–to you
all those who you hope to become one of theirs
all those who you want to love but never do?

This life is alien to you–you know, your own life,
unrecognised, is stamping its feet outside in the hall
while you are sitting, nodding and chewing,
not resembling yourself, no not at all.

Вино прольешь, уронишь на пол нож,
и вот опять очнешься в настоящем,
где вновь себя внезапно узнаешь
на чьей-то свадьбе за столом сидящим.

Вот справа просят передать салат,
а слева лезут с длинным анекдотом,
и услужить, и выслушать бы рад,
но все это — неважный антидотум.

Тебе, пожалуй, поздно пить боржом
и к жизни относиться как к невесте,
скучающий на празднике чужом,
кричащий “Горько!” с остальными вместе.

Что мир тебе, тобой неуловим,
и что тебе они (куда их денешь!),
все те, кому ты хочешь быть своим,
все те, кого любить ты не умеешь?

Что жизнь тебе чужая, ведь своя,
неузнанная, топчется в прихожей,
пока сидишь, кивая и жуя,
сам на себя ни капли не похожий.

‘From the depths of dense vegetation…’ (Inna Lisnyanskaya)

December 19, 2014

From the depths of dense vegetation
(And I myself am somewhat dense)
What I know, that I will tell:
The wooded world is not for show
Art and theorems do not mix well.

Everything here demands adoration,
The trembling of an apple-tree in bloom
A triangular fleet of evergreen trees…
The form determines the content,
And not otherwise, if you please.

Now, art has the same kind of laws
The taller the tree, the more
The crowns are expert and forlorn.
And in the summer this world of green
Will laugh winter trifles all to scorn.

 

Из глубины глухого сада
(Да и сама я глуховата)
Что ведаю, то и повем:
Древесный мир не для парада,
Искусство не для теорем.

Всё требует здесь обожанья, —
Цветущей яблони дрожанье
И елей треугольный флот…
Диктует форма содержанье,
А вовсе не наоборот.

В искусстве схожие законы, —
Чем выше дерево, тем кроны
И опытнее и жалчей.
А летом этот мир зелёный
Не помнит зимних мелочей.

‘By the gap-toothed Smile kiosk…” (F.K.)

December 17, 2014

By the gap-toothed Smile kiosk, where two letters do not light,
At the bus shelter with the glass all knocked out, and up to the very bridge
You can go quietly, and normally nobody meets you at this time of night
Apart from the solitary lowlife of whom you could once not get rid.

He says, mate, where are you going, I say–to Yamskaya
And me–he says–I’ve to go to Babrinka, that’s my way
And he who walks alone at night is running a big risk,
So let us walk together, since we’re going the same way.

His teeth did not shine like the well-known string of pearls,
But his bottle of reeking gin sparkled with highlights,
And we set off in the swaying phantoms of the snowstorm
Where Zarechye descends to the river in a thousand feeble streetlights.

He was a mindless radio with a bottle of gin in its hand,
The most important is not to keep silent, or they’ll not account you a man,
He talked about how he drank a lot, boasted of his knuckledusters,
Said that on the city holiday he slept with someone in some bushes.

It was clear that he was also not going to manage to hit anyone,
As we continued our journey along Respublika Street
And we looked with interest at those who were up ahead
because there was nowhere to turn off Respublika Street.

And in spite of the internal suspiciousness personified by Yan Fazylov
The two of us got to Yamskaya as it ever-increasingly snowed
And his peculiar smile hung for a long time after in the shining sky
The way the city of Tyumen smiles sometimes, like the Cheshire cat.

У щербатого ларька «Улыбка», где две буквы не светятся,
На стеклянной остановке, но с выбитыми стёклами, и до самого моста,
Будешь тихо идти, и никто тебе в этот час обычно не встретится,
Кроме одинокого гопника, который однажды пристал.

Говорит, дружище, тебе куда идти, я говорю — на Ямскую,
А мне — говорит — на Бабарынку надо идти,
А тот, кто идёт ночью один, сильно рискует,
Так что давай пойдём вместе, поскольку нам по пути.

Как жемчуга на чистом блюдце, у него не блестели,
У него блестела бутылка знаменитого вонючего джина в руке,
И так мы пошли в покачивающихся призраках метели,
Там, где Заречье тысячей тусклых фонарей спускается к реке.

Это было безумное радио с бутылкой вонючего джина,
Самое главное не молчать, иначе подумают, что ты не мужчина,
Он говорил про то, как он много пьёт, хвастался кастетом,
Что в день города переспал с кем-то в кустах возле университета.

Было ясно, что он тоже никого не сможет ударить,
Когда мы по улице Республики продолжили свой путь,
Заинтересованно вглядываясь, кто там дальше на тротуаре,
потому что с улицы Республики некуда свернуть.

И, несмотря на внутреннюю подозрительность, олицетворяемую Яном Фазыловым,
Мы дошли до Ямской с ним вместе через усиливающийся снегопад,
И своеобразная его улыбка долго ещё в светящем небе висела,
Которой иногда улыбается город Тюмень, как Чеширский кот.

The ballad of the new rhyme (Kirill Koval’dzhi)

December 14, 2014

Once there lived an old man called Bach
He did not drink and he did not smoke.

He did not drink and he did not smoke
Neither women nor girls did he like.

Neither women nor girls did he like
He did not go out to have a good time.

But now directly from the schoolyard gates
Girls are rushing to the docks and the streets.

Your mouth is full of rhymes not before seen
And in the beginning was Bach–so it seems…

 

Жил старик возвышенный — Бах,
Он не пил, не курил табак.

Он не пил, не курил табак,
Не любил ни девчонок, ни баб.

Не любил ни девчонок, ни баб,
Не ходил ни в кино, ни в бар.

Нынче ж прямо со школьных парт
Девки прут на панель и в порт…

Рифм невиданных полон рот…
А в начале был, кажется, — Бах…

A life of my friend (Maksim Zhukov)

December 14, 2014

If you have gone in, O voyager, under the vaults of glass
And acquired at the window a precious ticket
That means you are a participant in a great process
And now they will call you a passenger.

If you have decided an hour before the train’s departure
To drop into the 24-hour bar and restaurant nearby
The waitress, sceptically appraising your apparel
With long sigh will say to the barman, a customer.

And if a girl of about twenty years of age
Speckled with piercings, comes up and asks you for a light
Inviting her to sit down with you and flicking your lighter
You will order some wine and sullenly mutter glamour.

If you regain consciousness at midnight by the left luggage
Without your papers, or money, or any of your bags,
The lieutenant who fills out the form will say
You’re an absolute muppet and a complete tool besides.

Максим Жуков

Максим Жуков

Жизнь моего приятеля

Если вошел ты, о, путник, под своды стеклянные
И приобрел у окошка заветный билет —
Значит, участником стал ты процесса великого
И называть тебя будут теперь — ПАССАЖИР.

Если решил ты за час до отбытия поезда
В местный зайти круглосуточный бар-ресторан —
Официантка, прикид оценив твой скептически,
Скажет бармену со вздохом протяжным: КЛИЕНТ…

Если к тебе подойдет испещренная пирсингом
Девушка лет двадцати и попросит «огня» —
Ты, предложив ей присесть, зажигалкою чиркая,
Купишь вина и процедишь сквозь зубы: GLAMOUR…

Если очнешься ты в полночь у камер хранения
Без документов и денег и клади ручной,
Скажет тебе лейтенант, протокол заполняющий:
ЛОХ ты ПЕДАЛЬНЫЙ и ФРАЕР УШАСТЫЙ притом.

‘…and in September we extracted juice…’ (Grigory Medvedev)

December 10, 2014

….and in September we extracted juice
using a home-built press with a screw
thread; I remember the juice fizzing,
flowing, apple-reeking, foaming, living too.

that was the heroes from fables putting their heads
on the block, rubicund, with a stem
the blood flowed cloudy–rainbow bubbles–
only place the bucket with respect for them.

and it was permitted to drink one’s fill from the bucket,
scooping with a mug, still with the pips–unstrained.
Thank you, our poor country, for being generous
at least Antonovka and White Transparent remained.

and besides, what then, it’s time to manage without
the reminiscences and sentimental affray.
The redundant press is rusting somewhere now,
the apples are falling on the ground to rot away.

 

Григорий Медведев

Григорий Медведев

…а в сентябре вручную давили сок
большим самодельным прессом на винтовой
резьбе; я помню, как он шипел, как медленно тёк,
яблочным духом разя, пенящийся, живой.
это на плаху былинные богатыри головы клали, румяные, с черенком
кровь проливали мутную — радужные пузыри —
только ведро подставляй-уноси чередком.
и позволялось вдоволь пить из того ведра,
кружкой зачерпывая, от косточек не процедив.
Спасибо, бедная родина, за то, что была щедра
хотя бы на эту антоновку и белый налив.
а впрочем, чего уж, пора обходиться без
воспоминаний, сентиментальных смут.
Где-то теперь ржавеет ненужный пресс,
яблоки опадают и на земле гниют.