Archive for November, 2014

‘What I can in general bring…’ (Anna Zolotaryova)

November 30, 2014

For Sergei Biryukov

What I can in general bring
by essence sliding dyrbulscyng
any sense that your sling
by speech spinned
visibly only a mute one’s tongue
never gives rise to fall dumb
in the visible quite plaited come
exactly dinned

sounds don’t you try and lead
in the best order best indeed
wander thick speaking do not heed
general advice
but do not be silent speak the same
nothing more of anything to your name
to make at least new something claim
will spirit suffice

singing of a virginal void
pour thick contents in myself devoid
singing of a sun while confusion avoid
with smouldering chandeliers
you will say and right there translate
each one has drawn up his lexical slate
or rather run ahead of all dominate
rising up–the years.

 

Сергею Бирюкову
Что я могу вообще обеща-
сутью скользящею дырбулща
смысл любой что твоя праща
речью раскручен
видимо лишь немтырей язык
не породит никогда заик
в зримое полностью вплелся проник
точен заучен

ты же старайся звуки расста-
в лучшем порядке лучший состав
мыкайся косноязыко не вняв
общему слуху
но не молчи говори все равно
больше тебе ни в чем не дано
сделать хоть что-либо новое но
хватит ли духу

девственную пустоту поя
влить содержанье густое в не-я
солнце при этом не спутав поя
с тлением люстр
скажешь и тут же давай перевод —
всяк свой словарный выстраивал свод
впрочем над всем забегая вперед
высится — устар.

Finishing off Agamemnon at Madingley Hall

November 30, 2014
Happy Helllenists

Happy Hellenists

I strike him twice and in two cries of oimoi
his limbs gave way, and I give him once fallen
a third blow in addition

A slightly reinforced group completed its assault on the most formidable text in surviving Greek literature under the leadership of Tony Verity, who congratulated his team on their heroic achievement.  The seven participants each in turn read aloud and translated passages of 10-15 lines and the group covered a bit more than 100 lines per 90-minute session.  I certainly learned some interesting things about the use of different metres and how the agon between two parties sometimes came down to whose metre would prevail.

During our free time on Saturday afternoon, I wandered round the grounds and took some photographs (as well as getting muddy).

Madingley Hall in the Autumn sunshine

Madingley Hall in the Autumn sunshine

We also had a talk from Dr Lucilla Burn of the Fitzwilliam Museum on Greek Myths (as illustrated by Greek vases).

Enigmatic vase from the Fitzwilliam with pigs

Enigmatic vase from the Fitzwilliam with pigs

More about Greek at Madingley here.

On releasing a swift (Anna Zolotaryova)

November 27, 2014

One without legs does not now need the ground–
hardly has it smelt the free air and–away!
to shear through ancient blueness the long way round,
to leave monograms up above as a trace,
exerting itself to perforate the sky–to wake
it, so it more easily lets through grace.

We, with our feet frozen in the ground,
we, the meek ones, are to be the heirs,
to ascend above the others, but not to mount
and to melt as clay, like a returnee
to the clay, for no-one got that sky of theirs
without expense and quite for free.

A pennate poikilotherm is a fright,
the one with wings spread out by the power of planes
will not wait long for death–insufficient height
will catch the spirit, tear it into sherds–
the earth covered with a rigid counterpane
is indeed fatal for the sickle-winged birds.

Here a weighty citizen is passing by,
all swaddled in an earthen overcoat,
he is attached to his roots, will qualify
as one of those who surfeited the breed
and the climbing and diving will only connote
that in reality one does nothing indeed.

Have you acquired features from the hawk and the lark?–
then, not scooping the alien element with your wing
ascend up beyond the bounds, and mark
your destiny there, with a new life to sing–
since for the homeless, the whole universe is living
quarters, but do not look down for anything!

Let it go, you craving greedy soil, you must
wait a little, you turn will come by
when you will hide this bird in a handful of dust,
but for now the clear elevates August air
is poured out and summons it to the sky–
let the only fly that had injury to bear.

Already forgetting about the earth, and about me,
with Kolomenskoe and Moscow suffocating below
in the blue abyss, a fearsome apogee
above the planet toward the stars, number not finite,
my legless little bird, a swift and not a hero,
described a circle–flashed behind a cloud–dropped from sight!

 

Анна Золотарева

Анна Золотарева

На выпуск стрижа

Не нужна теперь безногому земля:
чуть почуял воздух вольный, так — фьюить
настригать по ветхой сини кругаля,
быстро в выси вензеля нарезать,
силясь небо прободать — пробудить,
дабы легче пропускало благодать.

Нам, ногами прозябающим в земле,
нам, смиренным, и наследовать ее,
над иными возноситься, но не взле-
тая таять глиной, в глину назад
возвращаться, ибо небо свое
никому не доставалось без утрат.

Хладнокровное пернатое — урод,
смерть распластанному властью плоскостей
ждать недолго — недостаточность высот
перехватит дух, порвет в пух и прах —
жестко выстлана земная постель
и губительна для серпокрылых птах.

Вот проходит мимо грузный гражданин,
в земляное запеленутый пальто,
он к корням своим привязан, он один
из таких же, кем порода сыта,
а паденья-воспаренья на то,
чтобы в сущности не делать ни черта.

Взял от ястреба да ласточки черты? —
так, стихии чуждой не черпнув крылом,
поднимайся в запредельную, черти
там судьбу свою, пей новую жизнь,
вся бездомному вселенная — дом,
только под ноги смотреть не вздумай вниз!

Почва жаждущая, жадная, пусти,
погоди, еще наступит твой черед
птичку эту спрятать в персти как в горсти,
а пока высокий ясный разлит
воздух августа и в небо зовет:
пусть летит кто был недавно инвалид.

О земле уже не помня, обо мне,
над Коломенским, удушливой Москвой,
в синей пропасти, кошмарной вышине,
над планетой к звездам, коих не счесть,
мой безногий, птенчик, стриж — не герой
сделал круг — мелькнул за облаком — исчез.

The epileptic (Mikhail Okun’)

November 22, 2014

All the serious stuff comes into your head–about the offering
You never made, about existence with no aim or determination.
And then you suddenly remembered how an epileptic
Had a fit in front of the Zelenogorsk station.

How he bent, thrashed and shook!
Bubbles, foam, falling all over the tarmac.
And then, see, he was released–sat on a bench,
Wiped his face with a soiled cloth cap.

And the banal arrives: aren’t you the same?–
You suffocate, suffocate, blood pounds, eardrums vibrate,
A little bit more–that’s the end, curtains!
And you will look at the sky, you will sit and contemplate.

Михаил Окунь

Михаил Окунь

Эпилептик

Лезет в голову всякий «сурьёз» – о невнесенной лепте,
О бытии без цели и упорства.
А вспомнилось вдруг, как бился эпилептик
На привокзальной площади Зеленогорска.

Как его выгибало, дрючило, колотило!
Пузыри, пена, об асфальт куда как крепко.
А потом, глядь, отпустило, –
Сел на лавочку, утерся засаленной кепкой.

И банальное приходит: не так ли и ты? –
Душит, душит, кровь стучит, вибрируют перепонки,
Еще малость – и кайки, кранты!
А глянешь на небо, сядешь в сторонке…

‘The day overflows the brim…’ (Denis Dateshidze)

November 19, 2014

The day overflows the brim,
So fresh and so blue,
Make use of life. And let her
Make use of you.

So suddenly she’s required,
But to understand why you need life–
Enough of trying–She is not a sister,
Not a mother, not a wife.

You and she are no kin. But today you
Are with her, included in her space–
From her emptiness and her fullness
What we take we will replace.

Look, whether she is brighter or darker,
There is no replacement to see.
So then love her. But before her
You must not bend your knee.

 

Денис Датешидзе

Денис Датешидзе

Переливается через край
Свежий день голубой.
Пользуйся жизнью. И ей давай
Пользоваться тобой.

Кажется вдруг, что она нужна,
А для чего — понять
Хватит пытаться… И не жена,
Не сестра и не мать.

Вы не в родстве. Но сегодня ты —
С нею, в нее внедрен.
От пустоты ее, полноты
То, что берем, вернем.

Видишь, светлей ли она, темней,
Нету другой взамен.
Так что люби ее. — Но пред ней
Не преклоняй колен.

A formula for love (Konstantin Kedrov)

November 16, 2014

Mayakovsky Lili Brik

Lili Brik → ψ (a set) or sex

where √Khlebnikov = Kruchenykh

and Kruchenykh2 = Khlebnikov

where Dostoevsky Tolstoy, and Tolstoy → ∞

where Pushkin x Gogol = 0

while Gogol → Pushkin

and Pushkin tends nowhere or = 0

where the sum of the angles

of Voznesensky’s triangular pear >< 2d

where the triangle is always curly

and the pear is sweet

like Adam’s apple

in Eve’s throat

where Adam Eve

Adam x Eve = himself

where Eve/Аdam = Adam

Константин Кедров

Константин Кедров

Формула любви

Маяковский Лиле Брик

Лиля Брик → ψ (к множеству) или многомужеству

где Хлебникова = Кручёных

а Кручёных2 = Хлебникову

где Достоевский Толстому, а Толстой → ∞

где Пушкин x Гоголя = 0

при этом Гоголь Пушкину

а Пушкин никуда не стремится или = 0

где сумма углов

треугольной груши Вознесенского >< 2d

где треугольник всегда кудрявый

а груша сладкая

как Адамово яблоко

в горле Евы

где Адам Ева

где Адам x Еву = себе

где Ева/Адама = Адаму

‘Work in your sleep…’ (Boris Likhtenfel’d)

November 16, 2014

Work in your sleep, unceasing
factory!–and all blended, with no lie-in
I will be dry as I come out of Lethe,
I will shake myself and become your pig-iron.

Go on then, process and grind,
finish quickly, that’s the idea!
The sacred howling of your chimney
is rallying dreams, like in North Korea.

Held tight in a verbal vice
let them continue their rotation
until separated from that obtuse sorrow
of long-drawn-out nasal bombination.

And I will be chucked out
(if I do not start with a half-revolution
of the morally-obsolescent lathe)
as an example of moral prostitution.

Who the workshop of versification
has worn out, driven to unseemly expressions
who understands and says go to hell
who shames the slatterns in their sessions.

At least you’re not telling stupid lies–
I’m grateful for that–which means, upon getting
to shut up at some stage I will draw
a ‘self-portrait with industrial setting’.

Работай, нескончаемый завод
во сне! – и, весь разболтан спозаранку,
сухим я выйду из летейских вод,
встряхнусь и превращусь в твою болванку.

Давай же, обрабатывай, шлифуй,
верши своё задание скорее!
Трубы твоей зовёт сакральный вой
к сплоченью грёз, как в Северной Корее.

Зажатые в вербальные тиски,
пускай они вращаются, покуда
не отделятся от тупой тоски –
протяжного назойливого гуда!

Меня ты взашей – благо что тонка, –
не заведись я с полуоборота
морально устаревшего станка,
турнул бы как морального урода.

Кого версификационный цех
довёл до слова крепкого измаяв,
тому понятно и плевать на всех,
кто гильдию позорит разгильдяев.

Ты на уши не вешаешь лапшу,
за что и благодарен – так, что даже,
когда-нибудь заткнувшись, напишу
автопортрет в промышленном пейзаже.

Baudelaire à midi (Arkady Dragomoshchenko)

November 15, 2014

Baudelaire à midi (with a dedication to Aleksandr Skidan)

The northern sun is that which flies from the north without a shadow.
The southern one looks at the back of the head simultaneously, but later.
A sun rises from the east, yet there is also one in the west, but
It looks in its own reflection. And, finding ourselves amidst
Four suns, Aleksandr, we sensed the hardly distinguishable
Light of foliage over stone, but the heat was greater than necessary.
No foliage–two shadows, yours, mine, stone on stone,
Metro tickets, two blackbirds, a plastic bag in which there is
After five hundred reflections always the same face, always the same,
What does this face mean, Aleksandr? What has it to do with us, but something,
Brought us to our knees, and you said, a pity, a great pity.
That he had lain under bodies that he did not know, or perhaps he did.
But what matter is it to him, in fact? I answered–Sasha, we have to
Move on further. The cemetery is excessive, we won’t manage
To find wine or a place where we can think both about the tomb
And about the name, i.e. about Charles Baudelaire, who we recalled
In the Montparnasse cemetery, on a May noon. By accident.

Аркадий Драгомощенко

Аркадий Драгомощенко

Baudelaire a midi (с посвящением А. Скидану)
Северное солнце — то, что с севера летит без тени.
Южное смотрит в затылок одновременно, но позже.
Восходит солнце с востока, а на западе тоже есть, но
Смотрит в своё отражение. И, найдя себя среди
Четырёх солнц, Александр, мы услышали едва внятный
Свет листвы над камнем, но зноя больше, чем надо.
Никакой листвы — две тени, твоя, моя, камень на камне,
Билеты метро, две гальки, пластиковый пакет, в котором
Сквозь пятьсот отражений всё то же лицо, всё то же,
Что значит это лицо, Александр? Что нам до него, но что-то,
Что поставило на колени, и ты сказал, жаль, очень жаль.
Что он лёг под телами, которых не знал, возможно, и знал,
Но какое ему, в сущности, дело? Я ответил, — Саша, надо
Двигаться дальше. Кладбище непомерно, мы не успеем
Найти ни вина, места, где смогли бы подумать и о могиле
И об имени, т.е. о Шарле Бодлере, о котором вспомнили
На кладбище Монпарнаса, в майский полдень. Случайно.

To a bibliophile (Aleksei Purin)

November 12, 2014

For Grigory Amelin

There, on top, where the crowns end–
the hypocrisy of foliage, a travesty
of needles, inside the adobe corona
thickets of books are beginning to flower.
And the chlorophyll of cellulose fibres
dazzles the gaze with millions of watts
while the light that floods the skull
from windows is reasonably dim…
Is not the world sweet and intoxicating
because trade is similar to a trick:
Emelin is chalked with snowy lilac
of a summery winter, a poplar dolmen?
Metaphorical alcohol, acquired I
know not where!…But more benthic than the grass
is a cross between the Ivanovo Tower and Dynamo station
in the semiotic jasper of Moscow…

Григорию Амелину

Там, наверху, где кончаются кроны, —
как лицемерье листвы, травести
хвои, внутри глинобитной короны
заросли книг начинают цвести.
И хлорофилл целлюлозных волокон
око слепит миллионами ватт,
а заливающий череп из окон
свет — основательно подслеповат…

Не потому ли так сладок и хмелен
мир, что обману подобен обмен:

снежной сиренью намелен Емелин
летней зимы тополиный дольмен?
Метафорический, взятый незнамо
где, алкоголь!.. Но придонней травы
помесь Ивановской башни с “Динамо”
в семиотической яшме Москвы.

‘I go up to the tree…’ (Tamerlan Tadtaev)

November 9, 2014

I go up to the tree
and touch it with my hand.

I like you, I say,
even though you’ve shed your leaves.

With your slender twigs you cross-hatch
the sky, white as drawing paper…

Forgive me, in my place
you would do just the same.

And, after spitting on my hands,
I take up the axe.

Тамерлан Тадтаев

Тамерлан Тадтаев

Подхожу к дереву
и касаюсь рукой.

Ты нравишься мне, говорю ему,
хоть и сбросило листву.

Тонкими ветвями штрихуешь
белое, как ватман, небо…

Прости, на моем месте
ты поступило бы так же.

И, поплевав на руки,
берусь за топор.