Archive for June, 2014

‘In Petersburg you have eternal glory…’ (Maksim Kalinin)

June 30, 2014

In Petersburg you have eternal glory.
The horses of night have let down their withers.
Christ’s blood in drops about the sky
Like bedbugs on the wall of a shared apartment.

On the paper a house number is stamped out.
The caretaker’s wife wags her finger: ‘There!’
A stern lady looks out from the whitewash
And one’s souls is asking for a lawyer.

There is an exit–at the end of the corridor
Where the bells are like Christmas tree decorations.
The tram has rung punishment for someone
And don’t put any spokes in its wheels.

Move your legs, horses of the night,
It is not the winds that fan your manes out.
The books are pinned up at the dacha,
In the Spring, if not burned, they will dry out.

The rails have stood up in a lofty staircase.
Bow down before the flying tram.
God’s costume jewellery–St Isaac’s
Generously stirs some combat into the howling.

В Петербурге вечная вам слава.
Кони ночи опустили холки.
Каплями по небу кровь Христова,
Как клопы по стенам коммуналки.

На бумаге выбит номер дома.
Дворничиха прянет пальцем: “Тута!”
Строгая с побелки глянет дама.
И душа попросит адвоката.

Выход есть – в конце по коридору,
Где звонки как шарики на ёлке.
Вызвонил трамвай кому-то кару,
Не вставляй ему в колёса палки.

Двигайте ногами, кони ночи,
То не ветры гривы вам раздуют.
Книги заколочены на даче,
По весне, коль не сожгут, оттают.

Встали рельсы лестницей высокой.
Поклонись летящему трамваю.
Божья бижутерия – Исакий
Щедро подмешает бою к вою.

Sentries over the Sheksna (Maksim Kalinin)

June 26, 2014

The river Sheksna gaily splashes
As with the Volga it combines its flow
The wind carries away snatches of sleep
And the air intoxicates at one go.

A tower made of logs crowns the height,
The yard is circled by a palisade
Patches of yellow and grey hides
Fill the distance where the eye’s way is made.

The brother sentry got used to calling
The embrasure a witches hole in time gone by.
You can see every kind of detail
If you stand right up close to the sky.

The labour of looking is hard for the eye
And fate is as clear as on the palm of a hand.
On the earth wild people pushing and shoving
And the wave gnaws at the roots of the land.

Fear lowers its lash on the shoulder.
In a difficult hour it is hard to be cheerful, thus
You and I have nobody about whom to sing
Tomorrow, of course, they will sing about us.

For those who go into battle behind us
We will rattle in the gullies with our bones,
We will splash blood in the grey-blue streams
And in the woods our souls will give out moans.

Those who shoulder the century behind us
Will find that fighting without a break is really a chore
You will need to grow yourself some flippers
If you want to make your way to the opposite shore.

The sun has let down a lock of hair in Sheksna
And you can smell the enemy’s broth like slime.
Soon you’ll no longer be able to eat it up
Friend, let me have that ladle of mine!

Часовые над Шексной

Весело плещет река Шексна,
С Волгой- рекой сопрягая ток.
Ветер уносит обрывки сна.
Воздух пьянит за один глоток.

Башня из брёвен венчает юр.
Частые колья обстали двор.
Пятнами жёлтых и серых шкур
Полнятся дали, где ходит взор.

Ведьминой дыркой бойницу звать
Издавна брат-часовой привык.
Всякую малость тебе видать,
Ежели к небу стоишь впритык.

Глазу не лёгок глядельный труд –
Как на ладони судьба видна:
Посуху дикие люди прут,
Берегу корни грызёт волна.

Страх опускает на плечи плеть.
Трудно бодриться в тяжёлый час.
Нам с тобой не о ком песню петь.
Завтра, должно быть, споют о нас.

Тем, кто за нами пойдёт на рать,
Будем в оврагах костьми греметь,
Кровью в ручьях голубых плескать,
Душами по древесам шуметь.

Тем, кто за нами потянет век,
Драться без роздыху – не с руки.
Чтобы попасть на соседний брег,
Надо отращивать плавники.

Солнце в Шексну опустило прядь.
Вражьего варева слышен смрад.
Вскорости будет не расхлебать.
Дай-ка мою поварёшку, брат!

Ursula, or The Triumph of Mathematics (Grigoriy Kruzhkov)

June 22, 2014

Church of St Ursula, Cologne

Now the princess Ursula is preparing
To reverence sacred places in the East
Here she rests from the journey in a forest glade
With her, eleven thousand maids at least.

Suddenly into this glade from the dusky wood
There comes a menacing Hun, ferocity made flesh.
He sees the young princess is sleeping in the glade
And with her so many maidens, each one enticingly fresh.

The king counts: one, two….four
Five, six, seven, eight, nine, ten…twelve, thirteen…
Getting beyond one hundred, unsteady in his figures
The curious Hun finds his mind growing less keen.

The further he counts, the longer the hitch lasts.
His gaze is sliding–he has no catch or mark to get,
The ladies are well-matched, every one a blonde
And amongst them there’s not one true brunette.

The king gazes indifferently at pale feet–
He’s counting; from now one, each and every maid
Embodying (or not) chastity is in sum
For him only a unit to count in the decade.

The day passes…the son of the steppe forgets it all,
Mumbling something to himself, he bends his fingers to count
He falls like a child on the grass and goes straightaway to sleep
And beside him, exhausted too from numbers, there sleeps his mount.

Day passes, and night. Together with the early bird,
Ursula’s gentle voice rings out as the day is unfurled
And eleven thousand charming creations,
Once awake, continue their way through the world.

There it is, the spirit of mathematics, that blows all over
Our consolation, our hope and our redoubt.
It stands as a barrier against evil, violence and sex
And jesting it finds Attila’s ferocity out.

Count to two and a serviceman in marching,
Say five, and a little hare comes out to make his way,
Forty thousand, and the arrogant impious Hamlet
Over an open grave makes his racket and goes astray.

Yes that’s splendid, Ursula! If you don’t become a saint,
You remain alive, and that’s also cool.
God endows one with, if not wisdom, then simplicity,
Or even beauty. Don’t be miserable, you fool!

Lately in your tavern beside the church
I ordered ‘Earthly Paradise’–you know, the local dish?
I wanted to be Adam, at least a little bit.
The plan misfired. But all turned out as one would wish.

Curiosity leads us on, like a dryad in the debris,
We yawn and we use a ballet ticket to cover it
And in museums we hang on until the final room
Having travelled distant lands on grown wiser not one bit.

There’s too much of everything–towns, tapestries,
Little flies on an embankment near the Rhine,
In brightly-lit windows the lifelike mannequins
Numberless crowds, gazing reverent at the shrine…

From where one evening, having paid the taxi off,
I gaze at Ursula’s windows like one gone round the bend
And I summon her with a whistle like a bandit would use.
Ill-mannered Hun! But she does not descend…

Григорий Кружков

Григорий Кружков

Урсула, или Торжество математики

Basilika St. Ursula, Kцln

Как сбирается ныне царевна Урсула
Поклониться святыням в пределах восточных.
Вот, в пути притомясь, на лужайке уснула,
С ней — одиннадцать тысяч подруг непорочных.

Вдруг на ту же поляну из темного леса
Грозный гунн выезжает, свирепейший в гуннах.
Видит: спит на лужайке младая принцесса,
С нею множество дев, соблазнительно юных.

Сколько их? Царь считает: одна, две… четыре,
Пять, шесть, семь, восемь, девять… двенадцать, тринадцать…
Перебравшись за сотню, нетвердый в цифири
Любознательный гунн начинает сбиваться.

Чем он дальше считает, тем дольше заминки,
Взгляд скользит — ни зацепки ему, ни заметки;
Дамы как на подбор — все сплошные блондинки,
Ни одной среди них полноценной брюнетки.

Царь глядит равнодушно на бледные ноги,
Он считает; отныне любая девица —
Непорочная или не очень — в итоге
Для него ровным счетом одна единица.

День идет… сын степей обо всем забывает,
Он персты загибает, бубня себе что-то,
И упав на траву, как дитя, засыпает.
Рядом спит его конь, утомившись от счета.

День проходит и ночь. Вместе с пташкою ранней
Нежный голос Урсулин звенит на рассвете,
И одиннадцать тысяч прелестных созданий,
Пробудясь, продолжают свой путь по планете.

Вот он — дух математики, веющий всюду,
Утешение наше, надежда и крепость;
Он преградой встает злу, насилью и блуду
И шутя побеждает Атиллы свирепость.

Сосчитаешь до двух — марширует служивый,
Скажешь пять — погулять себе зайчик выходит,
Сорок тысяч — и Гамлет, гордец нечестивый,
Над разверстой могилой шумит, колобродит…

Вот и славно, Урсула! Не станешь святою,
Так живою останешься — тоже неплохо.
Бог одарит не мудростью, так простотою,
А не то красотой. Не печалься, дуреха!

Я намедни в таверне твоей рядом с храмом
Заказал “рай земной” — знаешь, местное блюдо?1
Захотелось побыть хоть немного Адамом.
План сорвался. Но все обошлось — тоже чудо.

Любопытство нас водит, как леший по дебрям,
Мы билетом в балет прикрываем зевоту
И в музеях до зала последнего терпим,
В дальних странствиях не умудрясь ни на йоту.

Слишком много всего — городов, гобеленов,
Мелких мошек на набережной возле Рейна,
В ярких окнах — похожих на жизнь манекенов,
Толп несметных, глазеющих благоговейно…

Оттого ввечеру, расплатившись с таксистом,
Я гляжу, как безумный, на окна Урсулы
И ее вызываю разбойничьим свистом,
Грубый гунн! Но она не идет на посулы.