Archive for April, 2014

‘Along the fence…’ (Aleksandr Kabanov)

April 25, 2014

Along the fence chain-link is drooping–
the flying fishes’ automatic brake,
either they like Pushkin or they don’t
a decision they need some brandy to take.

The effort will be inconsolable
and the star is covered over with mange
what is poetry, what is dying–
alas, that’s a business of small range.

The infinite theme is licked clean
by the flames of a kerosene lamp,
and so love begins one more time
and again, and again Mandelstamp.

Sparing neither space nor the staff
now crawling, now riding a hog to traverse,
you are squeezing your prosody dry–
now in vers libre, and now in blank verse.

Somebody’s hatred, in spots on the parchment,
will break out in an evergreen line:
that is a fearsome question of temperament
but poetry–no. Not a sign.

Александр Кабанов

Александр Кабанов

Вдоль забора обвисшая рабица —
автостоп для летающих рыб,
Пушкин нравится или не нравится —
под коньяк разобраться могли б.

Безутешное будет старание:
и звезда — обрастает паршой,
что поэзия, что умирание —
это бизнес, увы, небольшой.

Бесконечная тема облизана
языком керосиновых ламп,
так любовь начинается сызнова,
и еще, и еще Мандельштамп.

Не щадя ни пространства, ни посоха,
то ползком, то на хряке верхом,
выжимаешь просодию досуха —
и верлибром, и белым стихом.

Чья-то ненависть в пятнах пергамента —
вспыхнет вечнозеленой строкой:
это страшный вопрос темперамента,
а поэзии — нет. Никакой.

two old men: three poems (Nataliya Azarova)

April 24, 2014

    two old men run from time to meet

       the path of the delta is endless

                      du           fu

                      ai            gi

                      du            et

            they spoke on the terrace

                flying over by asia

          night spring august rhythm day

               wound round roughly

                      du            gi

                      ai            fu

                      po            et

  like as a river to them after winter

         its time–over the horizon

                into four cracks

 

 

два  старика бегут от времени навстречу

           тропинка дельты бесконечна

                      ду           фу

                      ай            ги

                      ду            эт

            поговорили на террасе

                перелетая азией

            ночь лето август ритм день

                наверчен начерно

                      ду            ги

                      ай            фу

                      по            эт

            будто им на зиму рекой

                    пора-за горизонт

                    в четыре щёлки

Sky (Aleksandra Mochalova)

April 23, 2014

1.

A wet sky. Qi Baishi drew
a lily-line with Indian ink.
Climbing dodder, wisteria, the life
of insects, praying mantises, frogs.

The ink spread–in clouds, grapes,
lotuses, a boat, waves,
the colour of plum-blossom, a fringe…you would be glad
to come, and that will do…

A graphic: patience of branches and grass–
inked on the sky. In the morning
I think: you’re not coming, you’re right–
here, in wise inaction.

The master takes a chisel–engraves
a stamp in the white stone.
Redshank, hermit, jade–sadness
is always high up, close to me.

2.

Don’t–be afraid–in Li Bai’s jade sky
there are Qi Baishi’s wisteria.
The sky’s carving is a calligrapher’s tangle.
Bamboo. Moon. Not a soul.

Don’t be afraid–it’s not–pain. Ding of a little bell,
line of a flute. Look:
the Qin tradition birds are Yin,
the sky above them is Yang.

Александра Мочалова

Александра Мочалова

Небо

1

Мокрое небо. Вел Ци Бай-Ши
линию-лилию тушью.
Вьюн повилики, глицинию, жизнь
цикад, богомолов, лягушек.

Тушь растеклась — в облаках: виноград,
лотосы, лодка, волны,
цвет мэйхуа, бахрома… ты рад бы
прийти, да полно…

График: терпение веток и трав —
тушью по небу. Утром
думаю: ты не приходишь, ты прав —
здесь, в недеянии мудром.

Мастер берет долото — печать
режет по белому камню.
Травник, отшельник, нефрит — печаль
всегда высока, близка мне.

2

Не — бойся — в нефритовом небе Ли Бо
глицинии Ци Бай-Ши.
Неба резьба — каллиграфа клубок.
Бамбук. Луна. Ни души.

Не бойся — не — боль. Колокольчика дзинь,
линия флейты. Глянь:
птицы традиции Цинь — это инь,
небо над ними — ян.

Another hundred years will pass…(Aleksandr Vergelis)

April 20, 2014

Another hundred years will pass, and water will cover all
And instead of poplars it will be the sound of waves
And eccentric Petersburg, step-son of nature
Will cede the Summer Garden to molluscs from a cave.

Imagine the sea’s unbroken smoothness
Only a colossal gas rig juts out from the blue
What then, you have to adapt…Both the ear like a shell
That I whisper in and the Neva’s sullen splashing do

Reconcile my mind with Poseidon’s triumph,
About which incessant predictions have been made
And if it’s not water–the bottomless ocean
Of time will cover us over. And end to the parade

Of cathedrals and barracks, railings and obelisks
No sound of steps, no shadow, no trace then
And why guess now how close that is…
Do not ask when, do not ask when.

But glancing backwards is better: over the Senate
A floating series of clouds thins out…
See what radiance is embracing the Neva
And how its unthreatening water splashes about.

Александр Вергелис

Александр Вергелис

Пройдет еще сто лет, и все покроют воды,
И вместо тополей тут волны зашумят,
И питерский чудак, сей пасынок природы
Моллюскам и рачкам уступит Летний сад.

Вообрази себе: морская гладь сплошная,
Лишь газовый колосс торчит из синевы…
Что ж, надо привыкать… И ракушка ушная,
В которую шепчу, и хмурый плеск Невы

Смиряют разум мой с победой Посейдона,
О коей все вокруг оракулы твердят.
И если не вода — нас времени бездонный
Накроет океан. Закончится парад

Соборов и казарм, оград и обелисков.
Ни отзвука шагов, ни тени, ни следа.
И что теперь гадать, насколько это близко…
Не спрашивай когда, не спрашивай когда.

А лучше — оглянись: над зданием Сената
Редеет облаков летучая гряда…
Взгляни, каким Нева сиянием объята,
Как плещется ее нестрашная вода.

To a lyre-player (Aleksei Purin)

April 19, 2014

Obscure consciousness with intoxication and with smoke
cover the audition of foreign expressions
only that way can you consider
a little worlde of slaps in the face friendly and polite–
Tuscan dusk, tristiary offences
the light blackening hour by hour,
Heart, will a chilling duet
of irreducible arias keep you safe?
With what could I answer the Black Sea rolling
of a chorus, births out of foam
of empty Camenae, except a reproach,
caressing the unequal exchange?

 

Алексей Пурин

Алексей Пурин

Лирнику

Александру Леонтьеву

Застя дурманом сознанье и дымом
чужеязычия выстелив слух,
только и можно представить любимым
и дружелюбным мiрок оплеух —
сумрак тосканский, обид тристиарий,
от часу к часу чернеющий свет…
Сердце, тебя ль несводящихся арий
убережет леденящий дуэт?
Чем черноморским качаниям хора,
пеннорожденьям порожних Камен
мог бы ответить я, кроме укора,
неравноценный лаская обмен?

‘Behind the curtain there hides a local god…’ (Yan Shenkman)

April 18, 2014

Behind the curtain there hides a local god.
You always talk to him in the dark.
But it’s no use. Either he’s gone quite deaf
Or thinks only of me, without remark.

But the clockface, in its corner gone quite still
Looks at us, can’t tear its eyes away.
Here’s no place for good nor time for evil
and what hour it is, the clock cannot say.

On the wall in the passage hangs a coat.
Someone lived in this house, went quite away.
all is not right, my dear, all is not so
for a whole eternity. While here we stay

Beside your bed there is a trap
instead of slippers. On the wall you see
a shadow madly dashing cockroach-like.
Turn out the light and turn yourself to me.

If there is war tomorrow, let me be killed
And after that may war be overthrown.
Open wide the doors! That’s the hours going
The hours that are sinking like a stone.

За занавеской прячется местный бог.
Каждую ночь ты с ним говоришь во сне.
Но бесполезно. Он то ли совсем оглох,
то ли молчит и думает обо мне.

А циферблат, притихший в своем углу,
смотрит на нас, не отрывая глаз.
Здесь не место добру и не время злу,
и часы не знают, который час.

А на стене в прихожей висит пальто.
Кто-то жил в этом доме, да вышел весь.
Все не так, моя радость, и все не то
целую вечность. То есть пока мы здесь.

Возле твоей кровати стоит капкан
вместо домашних тапочек. По стене
мечется тень, как спятивший таракан.
Выключи свет и повернись ко мне.

Если завтра война, пусть меня убьют
и после смерти моей прекратят войну.
Двери настежь! Это часы идут.
Это часы камнем идут ко дну.

Rumours about the death of a poet (Aleksandr Khabarov)

April 17, 2014

…He wasn’t killed in Venice…wounded in the leg;
he crawled along the wall and came out at home, to God–
from hunger and cold, from upheavals of excessive drinking
from poison in a newspaper and from complications of coitus,
from a bullet thrown directly in the pericardium
from the crossed out phrase ‘I love you, bitch!’
from peace, inundated with blood of the Geneva Convention,
he died a hero, but he was crippled in Venice.

After that, hoping for the mercy of a district court
he sent his incorruptible word to Arkhangelsk;
they took him in a tarantass; the NCO was rude for form’s sake
And world-weariness grew, like a law out of custom…
The fetters were clanking, and along the unending verges
Stood poets–all of them hungry, by the way..
And others–perished in basements as they shot Uritsky
You know, the right to death is a bit more serious than Roman law…

A woman passing by suffocated him out of curiosity
an accidental feminine rhyme, princess of shamelessness…
Winter, hoary with age, killed him
Venice poisoned him…illicit vodka…
He survived, of course, but died later, as a genius
In a delirium remembering unkindly all the throng of generations,
They killed him with years, baseball bats,
Evil smiles, scarves, unwashed hands…

It is easy for a poet to live, but to die is easier…
He was born dumb and ungainly, but dies almost like a chorister.
He suffered from curvature of the spine, but looked shapely, like the line
Of the island of life and death, Vasilevsky…
He wasn’t killed I Venice. They fired in the air.
He died easily and was never in Venice…
A rogue shot him from the stalls, in round glasses like Beria…
They all thought the opera was lasting a long time, but it was the empire…

 

Александр Хабаров

Александр Хабаров

 

СЛУХИ О СМЕРТИ ПОЭТА

…Его не убили в Венеции — ранили в ногу;
он сполз по стене и уехал на родину, к Богу —
от глада и хлада, от перипетий перепития,
от яда в газетке и от осложнений соития,
от пули, подброшенной прямо в сердечную сумку,
от фразы зачеркнутой “Я же люблю тебя, суку!”,
от мира, залитого кровью Женевской конвенции;
он умер героем, но был искалечен в Венеции.

Затем, уповая на милость суда городского,
он выслал в Архангельск свое неподкупное слово;
везли в тарантасе; урядник хамил для приличия;
И скорбь мировая росла, как закон из обычая…
Оковы звенели, и вдоль бесконечных обочин
Стояли поэты – голодные все, между прочим…
А прочие — гибли в подвалах, стреляя в Урицкого,
Ведь право на смерть — посерьезнее правила римского…

Его задушила прохожая — из любопытства,
Случайная женская рифма, принцесса бесстыдства…
Его погубила зима, сединой убеленная,
Его отравила Венеция — водка паленая…
Он выжил, конечно, а умер позднее, как гений,
В бреду поминая недобро весь сонм поколений,
Его убивавший годами, бейсбольными битами,
Улыбками злыми, шарфами, руками немытыми…

Легко поэту живется, а умирается — легче…
Родился немым и нескладным, а умер — почти как певчий.
Страдал искривленьем, а выглядел стройным, как линия
Острова жизни и смерти, Василия имени…
Его не убили в Венеции. Метили в небо.
Он умер легко и ни разу в Венеции не был…
Стрелял из партера мазурик, в очечках, как Берия…
Все думали, опера длится, а длилась империя…

Autumn (Feliks Chechik)

April 7, 2014

Now she is no-one
and to call her is to lose:
in a bedraggled overcoat
and worn-out old shoes.

A grungy outfit
at December’s turn.
She’s as beautiful as the Hebrew
you were wrong not to learn.

 

Осень

Теперь она – никто
и звать её – никак:
в задрипанном пальто
и в старых башмаках.

Занюханный прикид
в начале декабря.
Прекрасна, как иврит,
невыученный зря.

‘There is such a feeling…’ (Feliks Chechik)

April 6, 2014

There is such a feeling
from the lines once they cease
like I’ve changed a heart of gold
into a five-kopeck piece.

And in sleepless ignorance
I’ve wasted lives manifold
drowning with a brazen clang
that silence of gold.

Феликс Чечик

Феликс Чечик

Ощущение такое
от написанной строки:
будто сердце золотое
разменял на пятаки.

И в неведенье бессонном
жизнь профукал не одну,
заглушая медным звоном
золотую тишину.

‘They run along Zhivopisnaya…’ (Anna Logvinova)

April 5, 2014

They run along Zhivopisnaya, along Tsentral’naya,
and they run along Sosnovaya–
people who in a breeze of storm force six
would rather be somewhat drier.
Different republics’ sodden citizens
a hundred towns’ sodden dwellers.
In the rain I am always reminded of Kubrick:
the black churches of umbrellas.

По Живописной бегут, по Центральной,
и по Сосновой бегут
люди, которые в шторм шестибалльный
предпочитают уют.
Мокрые граждане разных республик,
мокрые жители ста городов.
В дождь мне всегда вспоминается Кубрик:
чёрные церкви зонтов.