Eight Rivers (Yuri Kublanovsky)

In dusky Olivia,
greedy for the grape,
somebody in Livy once
fell into an ambush.
And under a dim star
like the flame of a spirit-lamp
Lucius walked there and with a stick
knocked off the heads of poppies.

So it has always been in history
from ancient times to our own:
they are treated with blood of illness and
a ration of kasha gone cold.
He who does not walk with the
flag-bearer will try with eagerness
the chokeberries that have been
caught by the frost.

At one time the knowledgeable
had some places of assembly:
many dilapidated finds
were cared for there
for the old man in love
or the died-up Slavist
in the gloom of the second-hand
bookseller’s cluttered lair.

Now there are different streets
and different tribes
I see them hanging out there
wild, plugged-in.
The boys have become clerks,
victims of another’s bite
all the maidens have a tattoo
directly above the coccyx.

It seems that I, without philosophy,
lived through a long time in a moment!
Only in the years of trouble
did I become sober, inclining to books.
Only my tear ducts
are for some reason worn out.
In the dark green air
the treetops were agitated,

but resigned themselves at once.
Here, in Epifan, in Luga
somewhere there are
arches and vaults of the Third Rome.
Is it not for this, you know,
that young hands contend
and near the lips at night
the girlfriend’s sloping shoulder?

In the late summer dusk
certainly not for walking
Father, let me in
the last lanes here!
I will perhaps deliver Mother,
that poor unbeliever,
if I present the usual
note for her repose.

In dusk like a mineshaft,
a migrant from the sticks,
I do not like hundredweight
candles–thin reeds are dearer to me.
On Mount Ararat, whether higher
in fresh deposits of snow
suddenly there began to breathe–did you hear?–
the ribs of that ark.

Юрий Кублановский

Юрий Кублановский



В сумеречной Оливии,
жадной до винограду,
кто-то у Тита Ливия
как-то попал в засаду.
И под звездой неяркою,
как огонёк спиртовки,
Луций там шёл и палкою
маков сбивал головки.


Так завсегда в истории
с древних времен – до наших:
лечатся кровью хвори и
пайкой остывшей каши.
Кто не со знаменосцами
ходит, тому в охотку
схваченную морозцами
пробовать черноплодку.


Было у многознающих
некогда место сходок:
много тогда ветшающих
там береглось находок
для старика влюблённого
иль сухаря слависта –
в сумраке захламлённого
логова букиниста.


Нынче иные улицы
и племена иные,
вижу, на них тусуются
дикие, сетевые.
Клерками стали хлопчики,
жертвы чужой поклёвки,
а у девиц над копчиком
прямо татуировки.


Долго же я, не мудрствуя,
видимо, прожил мигом!
Стал только в годы смутные
трезв, наклоняясь к книгам.
Слёзные только пазухи
что-то поизносились.
В тёмно-зелёном воздухе
кроны вдруг взбеленились,


но и смирились сразу же.
Здесь, в Епифани, в Луге
Третьего Рима, кажется,
есть где-то арки, дуги.
Ведь не за то ли ратуют
и молодые руки
и возле губ покатое
ночью плечо подруги?


В сумерки позднелетние
вовсе не для прогулки,
Отче, впусти в последние
здешние переулки!
Маму, быть может, выручу,
бедную атеистку,
если подам привычную
за упокой записку.


В сумерки рудниковые
выходец из глубинки,
я не люблю пудовые
свечи – родней тростинки.
На Арарате, выше ли
в залежах свежих снега
вдруг задышали – слышали? –
рёбра того ковчега.

Tags: , ,

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google photo

You are commenting using your Google account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: