Archive for February, 2014

‘I see: by the shop…’ (Vladimir Kryukov)

February 19, 2014

I see:  by the shop
He clears the snow away.
Pyotr Illarionovich–
A man early in the day.
Eternal and unchanging
For his ways are such
Whatever the spade misses
The broom is sure to touch.
So the old men stoutly
And broadly plied the oar
As if they were promised
Not roubles, but much more.
So they were able
To mark their own way
And, wiping moustaches,
Not have much to say.
Once when I met him
In the midst of cold
He said, ‘And today
I am eighty years old.’
‘What then, Illarionich,
You’re fit, you’ll live long.’
He blew his nose and answered,
‘Brother, in this you do me wrong.’
You see, there is such
A feeling with these men:
And four months later–
Indeed, it was over then.
I will remember him
When the snow does fall…
Piotr Illarionovich,
Dearest man of all.

Владимир Крюков

Владимир Крюков

Вижу: он убирает
У магазина снег.
Пётр Илларионович –
Утренний человек.
Вечны и неизменны
Эти его дела.
Что не возьмёт лопата,
То доберёт метла.
Так старики надёжно
И широко гребли
Будто им обещали
Сотни, а не рубли.
Так уж они умели
Тропы свои торить,
И усы утирая,
Много не говорить.
Как-то и он при встрече
Посреди холодов
Молвил: «А мне сегодня
Восемьдесят годов».
«Что же, Илларионыч,
Крепок ты, жить да жить!»
Высморкался, ответил:
«Это, брат, не скажи».
Видимо, есть такое
Чувство у мужиков:
Через четыре месяца
Взял да и был таков.
Я его вспоминаю,
Как выпадает снег…
Пётр Илларионович,
Дорогой человек

‘Every single day…’ (Maksim Amelin)

February 16, 2014

Every single day, apart from holidays and weekends,
when without some special need there’s no sense to it,
to set off from home towards the centre of town,
with unbearable scraping, creaking, rasping,
screeching and clanging, that scratch and tear

the eardrums through and through, at an insane speed
the Underground train carries me past
that very place, between Avtozavodskaya
and Paveletskaya, where my friend–not one of the close ones–
a quiet, family man, one of those that’s hard to find,

a calm drinking-companion and a passionate booklover,
who did not earn a penny for himself by his honest toil,
Boris Gelibter (remember his name in your prayers, O you living!)
was blown to pieces during the explosion of the sixth
of February in the year two thousand and four year from the birth

of Our Lord, on Friday, at nine thirty-two,
going to work in the morning rush-hour
not suspecting that he was fated, poor devil,
to find himself, fifty-four days before his forty-third birthday
(senseless coincidence!) at the very centre of it

and into my head now there come then the angry curses:
‘May those who gave the terrible order without flinching and those
who, conscious and aware of what they were doing, carried it out,
may they have no peace in this world or the next,
may their bodies have no sleep either in their cold tombs

or in their hot beds, and may double retribution be prepared for their souls!’–
then meek thoughts on how the secret business
of heaven is inscrutable to human reasoning
and to approach it with an earthly measure is no use,
that the birth of mortals, their life and their end is in the hands

of the Creator, who calls all of His simple ones back to Him:
‘May the one beloved by me be forever blessed!’–
and now vague premonitions, they say that is the philosopher
of the common cause turns out right and calculation
of the most exact data will be needed for the coming resurrection,

perhaps it will be derived from this place, and in refutation
of the bitter words of many a thinker prove,
that there can be poetry after Auschwitz and the Gulag, bloody
revolutions and wars, Hiroshima, Baghdad, New York,
but what kind?–who knows,–perhaps this kind.

Максим Амелин

Максим Амелин

Каждый божий день, кроме выходных и праздничных,
когда без надобности особой смысла нет
из дому выдвигаться в сторону центра,
с невыносимым скрежетом, скрипом, сипом,
визгом и лязгом, царапающим и дерущим насквозь

барабанные перепонки, на сумасшедшей скорости
поезд подземный привычно проносит меня
мимо того самого места, между “Автозаводской”
и “Павелецкой”, где моего приятеля, не из близких,
тихого человека и семьянина, каких ещё поискать,

собутыльника мирового и страстного книжника,
ни гроша не стяжавшего честным себе трудом,
Борю Гелибтера (помяни в молитвах имя его, живущий!)
разорвало в куски во время взрыва шестого
февраля две тыщи четвёртого года от Рождества

Христова, в пятницу, в тридцать две минуты девятого,
едущего на работу в утренний час пик,
не подозревая, что ему, бедолаге, за пятьдесят четыре
дня до сорокатрёхлетия в самое средоточье
угодить (о случайность бессмысленная!) суждено,

и приходят мне в голову то проклятия гневные:
“Тем, кто отдал, не дрогнув, страшный приказ, и тем,
кто, сознавая и ведая, что творит, исполнил,
пусть не будет покоя ни на том, ни на этом свете,
ни в холодных могилах, ни в жарких постелях телам

их не спится, а душам готовится кара сугубая!” —
то смиренные мысли о том, что непостижим
человеческому разумению небесный промысел тайный
и к нему подступаться с мерой земной бесполезно,
что рождение смертных, жизнь и кончина в руках

у Творца, всех блаженных Своих обратно зовущего:
“Да пребудет благословен возлюбленный мной!” —
то предчувствия смутные, мол, если общего дела
философ окажется прав и точнейших данных
для грядущего воскрешения понадобится цифирь,

можно будет её почерпнуть отсюда, и в опровержение
горьких слов иного мыслителя доказать,
что поэзия после Освенцима и ГУЛАГа, кровавых
революций и войн, Хиросимы, Багдада, Нью-Йорка
может быть, но какой? — кто знает, — возможно, такой.

‘Wasps’ (Greenwood Theatre)/ ‘Clouds’ (Bloomsbury Theatre) 12 February

February 15, 2014

***(*)/**(*)

Surprisingly successful curtain-call photo displays modest phalloi and the chorus's natty costume

Surprisingly successful curtain-call photo displays (mostly) modest phalloi and the chorus’s natty costumes

There was a lot to admire about the KCL Wasps (in Greek, with English surtitles)–clearly Rosa Wicks had applied a substantial directorial intelligence to her task, and the realisation of the chorus, dressed in Jazz Age pinstripe suits with yellow ties and performing music based on tunes of the same era was the best I can remember seeing.  Of course, you might claim that introducing modern (not pastiche-ancient) music introduces a whole new alien world of colour and feeling, but I don’t care.  Guys, you were brilliant!

If you’re interested in what to do with the chorus in a Greek play this was was a very instructive evening–the director took the chorus  to a place that can’t have been at all authentic (since the music was too dominant) but where it wasn’t the chorus of a song-and-dance show or an opera either.

Apart from that, there was a certain amount of characters standing around pushing dialogue at each other that will have made little sense to the uninitiated.  The trial of Labes kind of reached the necessary Aristophanic weirdness–especially when Demadogue put forward his case with quite unexpected gentility–and kind of didn’t.  And the transition to the major at the end where Philokleon kicks over the traces and the thing descends into a party went past a bit quickly.  On the other hand, the scene of Dardanis feeling up Philokleon went very well, helped by the traditional British comedy device of hairy bloke in dress and stockings.  Philokleon didn’t necessarily know all of his lines and (more culpably) was a great deal too genteel, when he should have been Steptoe to Bdelykleon’s Son.

At the end, the porter had kindly found the woolly hat that I’d left behind outside and it occurred to me that Aristophanes would have appreciated being staged round the back of an STD clinic.

Picture appropriated from The Tab student nespaper

‘Clouds’ picture appropriated from The Tab student newspaper

‘Clouds’ on the other hand seemed to me to be done rather too matter-of-factly.  Our Strepsiades was certainly vigorous enough, but again far too genteel in expression given that he had married above himself and thus inflicted upon himself a spoiled and spendthrift sun.  (Actually, the visual aid pictured above that demonstrated how Pheidippides got his name was rather funny.)  There was a lot of Strepsiades, Socrates and the Clouds pushing unfunny and incomprehensible dialogue at each other–one the one hand, you really need professional actors to make that kind of thing work and on the other since the plot involves students and teachers you might have expected some local references–but no, not that I noticed.

The places that worked were where the thing reverted to good old-fashioned British slapstick–a theatrical language that both performers and students understood–as when ‘Chris’ was summoned from the audience and made into a fall guy.  The Better Argument’s yearning for the good old days with boys’ genitals not only uncovered but also oiled was quite nice, but not really salacious enough.

See here for what I know about other Greek plays on in London.

Campo de’ Fiori (Aleksei Makushinsky)

February 9, 2014

To the memory of Czeslaw Milosz

I was on the Campo de’ Fiori
where the Giordano Bruno they burned
stands amidst a cheerful
and very lively crowd.
Here they still sell fish,
fruits and flowers,
as they did then, just after
the execution pyre went out.

You recalled him in Warsaw,
in a great poem
of nineteen forty-three
looking at the carousel
revolving
so splendidly
to the animated strains of a polka
that drowned out the volleys
behind the nearby high wall

of the ghetto. On Campo de’ Fiori,
when the market finishes,
with water from black hosepipes
stallholders wash away the refuse
of time and suffering.
Of those who were burned and of these
nothing remains, apart from
monuments and words.

You thought about loneliness in death
watching the couples
cuddling together
flying up into the sky, laughing;
flakes of soot from the ghetto,
borne by the spring wind,
and someone caught them smartly,
like butterflies in flight.

What remains of those ones?
The have also rotted away, you know.
And loneliness in death
overtook then with no trouble.
The tavernas are still open,
and a guiltless German accompanies
a frutti di mare pizza
with scarlet wine.

Words come from that place
to which each one departs in silence.
Our language is alien to the departing
and they have no words for us.
Yet all the same words come,
shameless and merciless,
we catch them–flakes of soot
on dried-up lips.

And what am I to do with them?
You saw, but I only remember,
sitting in the Campo de’ Fiori
on a calm March day.
Houses cluster round the square
and, flown here from the Tiber,
a hungry seagull
circles and cries.

Giordano stands, hood
pulled over his eyes–he sees
other worlds, they are many,
their linkage is incomprehensible.
The fire that flies up into the sky
laughs, writhes and rages.
Campo de’ Fiori is everywhere, you see,
everywhere and forever.

[Note: Czeslaw Milosz poem here]

Алексей Макушинский

Алексей Макушинский

На Кампо ди Фьори

Памяти Чеслава Милоша

И я был на Кампо ди Фьори,
где сожженный Джордано Бруно
стоит посреди веселой
и очень живой толпы.
Здесь так же торгуют рыбой,
фруктами и цветами,
как торговали, едва лишь
после казни погас огонь.

Ты вспомнил о нем в Варшаве,
в великом стихотворенье
сорок третьего года,
глядя на карусель,
кружившуюся так славно
под бойкие звуки польки,
что заглушала залпы
за ближней большой стеной

гетто. На Кампо ди Фьори,
когда кончается рынок,
водою из черных шлангов
торговцы смывают сор
времени и страданья.
От тех сожженных и этих
ничего не осталось, кроме
памятников и слов.

Об одиночестве в смерти
ты думал, глядя, как пары,
прижавшиеся друг к другу,
взлетают в небо, смеясь,
как хлопья сажи из гетто
приносит весенний ветер,
и кто-то их лихо ловит,
как бабочек, на лету.

От этих-то что осталось?
Они ведь сгинули тоже.
И одиночество в смерти
настигло их без труда.
Таверны еще открыты,
и пиццу с фрутти ди маре
ни в чем не повинный немец
запивает алым вином.

Слова приходят оттуда,
куда каждый уходит молча.
Язык наш чужд уходящим,
и слов у них нет для нас.
А все же слова приходят,
бесстыдно и беспощадно,
мы ловим их — хлопья сажи
на пересохших губах.

И что же мне делать с ними?
Ты видел, а я лишь помню,
сидя на Кампо ди Фьори
мартовским мирным днем.
Дома обступают площадь,
и, залетевши с Тибра,
одна голодная чайка
кружится и кричит.

Джордано стоит, надвинув
капюшон на глаза, — он видит
другие миры, их много,
их непостижима связь.
Огонь, взлетающий в небо,
смеется, бьется, ярится.
Ведь Кампо ди Фьори всюду,
всюду и навсегда.

‘And the very thing…’ (Sergei Gandlevsky)

February 5, 2014

And the very thing:  a house round a bend
death in Yyazma, a curved moon beneath an oar,
ravings at a station saying farewell at the end–
a minute of silence takes them therefore.

So a Russian man talks nonsense just the same,
shaming and glorifying all over the place,
the family surname and the father’s first name–
and the mother disappears without a trace.

Сергей Гандлевский

Сергей Гандлевский

А самое-самое: дом за углом,
смерть в Вязьме, кривую луну под веслом,
вокзальные бредни прощанья —
присвоит минута молчанья.

Так русский мужчина несёт до конца,
срамя или славя всесветно,
фамилию рода и имя отца —
а мать исчезает бесследно…

‘time was thought up by germans in switzerland…’ (Vadim Dulepov)

February 2, 2014

time was thought up by germans in switzerland.
snow was composed by mongols in siberia.
the frosts beat at a thousand bayans
but instead of music–the hoarse gaps

of ancient spaces–fields with coppices,
bare ploughland and frozen branches.
good people, we ourselves are not from here,
we write finally here on the edge.

we live on scrappy rowanberries,
dressed in a fur jacket cut like a dog,
we breathe the inaudible edging of air
sewn with a thread of benevolent calm.

pacifying the eye on the native last thing,
to endure, to bear, to keep the word silent.
why are you looking at me, poor sun,
so guiltily and so stupidly?

Вадим Дулепов

Вадим Дулепов

время придумали немцы в швейцарии.

снег сочинили монголы в сибири.

в тыщу баянов морозы ударили,

ан вместо музыки — сиплые дыры

ветхих просторов — полей с перелесками,

пашни нагой да простуженных веток.

добрые люди, мы сами не местные,

пишем по краешку тут напоследок.

кормимся сладкой рябиновой крошкою,

ходим в шубейке собачьего кроя,

дышим неслышной воздушною прошвою,

вышитой ниткой благого покоя.

глаз усмирив на родное последнее,

выдержать, вытерпеть, вымолчать слово.

что ты глядишь на меня, солнце бедное,

так виновато и так бестолково?

‘Blinds of mist and emissions of smoke…’ (Inna Lisnyanskaya)

February 1, 2014

Blinds of mists and emissions of smoke
Thicken the mystery. At the end of the line
Everything that can be explained is inexplicable,
My years, oh you years of mine.

The mind’s coldness, clarifying a solution
As over glass passes over the heart
A young boy draws tight his catapult
A chubby cupid lets fly a dart.

Grandfather rolls his roll-your-owns
Grandmother messily makes up her face
A shepherd plays on an oldfashioned pipe
The spirit of poetry finds the poet a place.

Everything happens all the time and everywhere–
Over a life there gathers a deal of mist.

And through the mist it is Judas
Whose lips the risen Christ has kissed.

Инна Лиснянская

Инна Лиснянская

Шторы тумана и выхлопы дыма
Тайну сгущают. В конце колеи
Всё объяснимое необъяснимо,
Годы мои, ах вы годы мои.

Холод ума, проясняя разгадку,
Водит по памяти, как по стеклу.
Мальчик натягивает рогатку,
Пухлый амур запускает стрелу.

Дедушка крутит свою самокрутку,
Бабушка мажет помадою рот,
Дует пастух в старомодную дудку,
Дух песнопенья поэта пасёт.

Всё происходит всегда и повсюду —
Много туману за жизнь набралось.

А за туманом целует Иуду
В мёртвые губы воскресший Христос.