Archive for March, 2013

The Library (Aleksandr Leontiev)

March 31, 2013

To S. A. Lur’e

An alley of columns giving no shade.
Steps leading to the former port.
But the sea has retreated seven kilometres away–
So those loafing do not think to enter in
The waters of empty temptation
To spite Heraclitus who died here.

We approached the portico, best in the world, indeed,
Approached the threshold having managed the journey–
Bur time long ago spat out: Take aim!
In striving to cut cavities out of marble.
There are no scrolls–there were twelve thousand of them–
Nor is there the solid building Celsus constructed.

And the same air settled forever
In the library’s internal courtyard
In the hollow casket. An accidental tourist,
I measured out about four metres
Under the whistling and hoarseness of Asian wind–
And the firmament was indifferent and clear.

This is how the era of books will end
The facade of a monitor, a chimera on a screen…
Our palimpsest, trampled by the crowds.
One does not regret a stone cavity, in fact,
Let it be emptiness!–emptiness, and not a rubbish dump!
The presence of some places of absence!

I liked this silence, this
Unsteadiness of mosaic shadows and light
Their skewbald hide on the dusty floor…
Greatness? Maybe. And–yes, nobility.
All our godforsakenness, our orphanhood,
Feel these and, mortal, render them praise.

Everything will break and flow back like the sea. All the people, all the scrolls.
History–what is that? Only losses.
But you indeed, witness of glory and vanity,
Walked there, smoked, made mention of Heraclitus…
Anyone may be forgotten about, but Nothing is not forgotten
While each one exists, while you exist.


С. А. Лурье
Аллея колонн, не дающая тени.
Ведущие к бывшему порту ступени.
Но море на семь километров ушло —
Чтоб не возникало у шлявшихся праздно
Войти в те же воды пустого соблазна
Умершему здесь Гераклиту назло.

Мы к портику, лучшему в мире, ей-богу,
Подходим, порогу, осилив дорогу…
Но время давно отчеканило: цельсь! —
В стремленье каверны из мрамора высечь:
Ни свитков — а было двенадцать их тысяч, —
Ни цельного зданья, что выстроил Цельс.

И воздух один поселился навеки
Во внутреннем дворике библиотеки,
В ларце пустотелом. Случайный турист,
Четыре примерно отмерил я метра
Под свист и сипенье асийского ветра —
И был небосвод безучастен и чист.

Вот так и закончится книжная эра.
Фасад монитора, экрана химера —
Затоптанный толпами наш палимпсест.
Не полости каменной, в сущности, жалко:
Пускай пустота! — пустота, а не свалка!
Присутствие неких отсутственных мест!

Мне нравилось это безмолвие, эта
Зыбучесть теней мозаичных и света,
Их пегая шкура на пыльном полу…
Величье? Пожалуй. И — да, благородство.
Всю богооставленность нашу, сиротство
Прочувствуй — и, смертный, воздай им хвалу.

Все схлынет, как море. Все люди, все свитки.
История — что это? Только убытки.
Но ты ведь, свидетель красы и тщеты,
Гулял тут, курил, поминал Гераклита…
Любой позабыт, но Ничто — не забыто,
Покуда есть каждый, покуда есть ты.

‘No canteen, and no shop…’ (Vitaly Naumenko)

March 30, 2013

No canteen, and no shop;
A man turned upside-down.
The hospital veins
Shot with the colour of petrol
In turn deafen memory of rivers
And funnel away backwards.
A mad woman between the rows
Has come up to make the bed.

When we think about snow, my dear,
We are also thinking about death.
This black sediment, damp,
Makes a fair copy of Thursday,
Hearing music at your hands
It breaks up on the glass.
Only between us the radio
Has sprouted like a plant.

I will drink strong tea. I will give you a sweet. Hear
The singing of weak celestial forces.
The smoke is lazy. It’s merely chance
I haven’t shaved and haven’t smoked,
Distracted myself with what I had
And read your delirium haltingly,
I buried myself under the blanket
So as to escape from the omens.

But I saw another woman in you–
The one who made the corridor liveable,
Who, pitying, wants to go out
Of this pity into space.
Pain is more painful than another’s, but anger–
Like dew on the flowers, and maybe
You were mistaken in the words, so as
To know madness by heart.

And the corridor is not cramped for you
Or for your friends in the rags.
If you say so, then the day is marvellous,
How much of the truth there is in lying.
We will all be nice and good.
Don’t wander between the ribs, snow.
But what am I? A piece of paper,
A man turned upside-down.



Ни буфета, ни магазина;
Перевёрнутый человек.
Отливающие бензином
Забольничные вены рек
Чередой оглушают память
И воронкой уходят вспять.
Сумасшедшая меж рядами
Подошла застелить кровать.

Смерть имея в виду, родная,
Мы имеем в виду и снег.
Эта черная муть сырая
Перебеливает четверг,
Слыша музыку под руками,
Разбивается об стекло.
Только радио между нами,
Как растение, проросло.

Чифирну. Дам конфету. Слушай
Пенье слабых небесных сил.
Дым тягуч. Это просто случай,
Что не брился и не курил,
Отвлекался на что попало
И читал по складам твой бред,
Зарывался под одеяло,
Чтоб избавиться от примет.

Но в тебе я другую видел —
Ту, обжившую коридор,
Что, жалея, желает выйти
Этой жалости на простор.
Боль больнее чужой, а злоба —
Как роса на цветах, и пусть
Ты в словах заблудилась, чтобы
Знать безумие наизусть.

И тебе коридор не тесен,
И подругам твоим в рванье.
Если скажешь, что день чудесен,
Сколько верного во вранье.
Будем все хороши и благи.
Не гуляй промеж ребер, снег.
Ну а я что? Кусок бумаги,
Перевёрнутый человек.

‘When Mikhalich found out…’ (Marina Boroditskaya)

March 29, 2013

When Mikhalich found out that he had
a summons to go to court
that son of his acted as he should
his wife too as she ought.

And loudly wept his grand-daughter
Angelica by name
but softly wept old Vlasova
a woman of no fame.

When in the court Mikhalich stood
they let him off scot-free
like a boy, his pranks, they said
were triviality.

Then grandad picked Mikhalich up
in cardigan attired
Help me–says he–a little, eh?
that key is once more mired.

He lightly filed the blunted key
and stuck it in aright
and sees–beyond the gates oh yes
there is a pond so bright

a boat that has a bottom flat
a wood with trees so tall
a sky that has been swept so clean
a meadow bright in colours all.

The oldster who was quick in mind
offered him his hand
Well bye-bye, do drop in
to relieve our life so bland.

And Mikhalich down from off the slide
came towards the shore
–I’m coming–he said–and quickly too
but I must fix the door.

[Revised following a helpful comment from XIX век.]

Как пришла Михалычу
в суд повестка,
снаряжали сын его
да невестка.

В голос внучка плакала,
и тихонько – Власова,

А в суде Михалыча
как мальцу, все шалости
вмиг простили.

Вышел дед к Михалычу
в кофте белой:
– Пособи, – грит, – малость, а?
ключ заело.

Подточил бородку он,
вставил ключик,
видит – за воротами
пруд блескучий,

лодка плоскодонная,
лес нечастый,
небо подметённое,
луг цветастый.

Старичок догадливый
подал руку:
– Ну бывай, заглядывай,
скрасим скуку.

И Михалыч с горочки
двинул к пляжу,
– Буду, – молвил, – вскорости,
петли смажу.

Mikhail Shishkin, MacDougall Arts 18 March

March 27, 2013


Mikhail Shishkin started his session in the SLOVO festival by reading Пальто с хлястиом, which contained many episodes from his own life that then found their way into his novels.  And I thought it was very affecting.  The combination of cramped setting and illimitable emotion very nearly had me in tears.

After that, he said writing was something that happened to you.  You could not sensibly sit down and start writing hoping that in five years’ time you would have a novel and someone would publish it.  He could check translations into German and English, but had never felt moved to write stories–as opposed to articles and so on–in German.  He could help translators with the background of what a Soviet primary school was like for instance, but each one had to struggle with his enemy–language–alone.  When as a schoolboy he had first tried to express his love to a girl he found that the Russian language was not great, mighty, free and truthful as promised by Turgenev, but rather that a writer had to make it so.

Once he had been alarmed that a translation into Bulgarian had been finished without him receiving any queries.  Then he had met the translator at the grand ceremonial launch of the translation, and asked him about this.

–And if I had been translating Homer? came the reply.

About his refusal to appear at Book Expo America as a mark of protest against the regime, Shishkin said that you could of course have an argument with people, but saying that your opponent had to be a bad person recalled the Soviet way of doing things.  Olga Slavnikova had said that while he was free to say and do what he liked, Russian writers living in Russia were hostages. He had not gone to Switzerland in the first place as an émigré, political or otherwise–he had merely married a Swiss woman and it seemed better for her to have her children in a Swiss hospital.  As for being a writer and living abroad, the language was like a train–you got off at a particular station and then there was no point in running after it.

Asked about writers he would recommend, he commended Aleksandr Gol’dshtein to the audience, comparing him with Robert Walser–in times to come, other Russian language writers would merely be regarded as contemporaries of Gol’dshtein.


‘Certain poetesses…’ (Anna Logvinova)

March 27, 2013

Certain poetesses
write in such a way about bodies flowing together
that even I am terrified.
There have to be claws and the wind groaning
there have to be wild voracious gladioli.
This I cannot understand at all.
Is a person really given
so many tools for clarity?
Forbidding cliffs, a path in an autumn park,
a lake on a gloomy day, bodies joining together.
Here we are joining, and of course at the moment
of greatest clarity the children wake up,
run in to us,
and they even manage
to climb up on the hillock.


Анна Логвинова


Некоторые поэтессы
так напишут про слияние тел,
что даже и мне становится страшно.
Обязательно чтобы когти и стоны ветра,
обязательно дикие плотоядные гладиолусы.
Этого я совершенно не могу взять толк.
Так ли уж много дано
человеку инструментов для ясности?
Суровые скалы, тропинка в осеннем парке,
озеро в пасмурный день, соединение тел.
Вот мы соединимся, и конечно же в минуту
наибольшей ясности проснутся дети,
прибегут к нам
и даже ещё успеют
вскарабкаться на горку.

After the storm (Boris Likhtenfel’d)

March 26, 2013

The gifts of recovered sight moved slowly,
carrying general anxiety, as they melted
under the conspicuous pre-dusk curtain;
not all the nature of being is open to us;
will what is hidden begin to appear
if we wander thus still further at random?

in silence, and not even about the fact that
times are coming like bulldogs and bulldozers,
that an order is being constructed
where there will be no place for us. A house
appeared dimly to us high up over the lake
and in the clouds, a pattern of flower-beds.

It’s time, my friend, it’s time!–
that hung in the almost unsounded air
which buzzed only with words painfully familiar
but was without content, like nail soup.
Sadness spread out widely along the windings
that foretold a rank-and-file bitter fate.

The village was peaceful as a dog
dozing on sand. One thought, was it not the same
when the elements burst in and poked about?–
and, like bait for anxiety and sadness,
we were accompanied everywhere by traces
of tree felling done recently without saws or axes.



Шли медленно, в молчании неся
тревогу общую, прозрения дары тая
под очевидным предзакатным
воздушным пологом: открыта нам не вся
природа сущего; забрезжит ли сокрытая,
коль так брести и дальше наугад нам? —

в молчании, но даже не о том,
что времена грядут, бульдогам и бульдозерам
подобные, что строится порядок
такой, где места нам уже не будет. Дом
мерещился нам в вышине над озером
и в облаках ≈ узор цветочных грядок.

Пора, мой друг, пора!
висело в воздухе почти что не озвученном,
жужжавшем лишь знакомыми до боли
словами, но пустом, как суп из топора.
Тоска широкая катилась по излучинам
предчувствий рядовой горчайшей доли.

Спокоен был, как пес, дремавший на песке,
поселок. Думалось: не так же ли, когда в него
стихия вторглась и пошуровала? —
и, как прикорм тревоге и тоске,
сопровождали нас везде следы недавнего
без пил и топоров лесоповала.

‘In your parts…’ (Natalya Gorbanevskaya)

March 25, 2013

In your parts you still find the musos covered in moss.
They are rarely encountered, but each one wishes them well.
By old age, their flesh is marked by odour’s total loss
or, contrariwise, it gives off a dense and sickening smell.

But they don’t care. They, Petroviches and Paliches, mean
to live not by the nose, but the ear, like a musical workstation,
and in their hands they hold drumsticks that remain unseen
and they are marching to heaven as their destination.

В ваших краях еще уцелели замшелые лабухи.
Редко встречаются, но каждый каждому рад.
К старости плоть утрачивает всякие запахи
или, наоборот, — густой источает смрад.

А им неважно. Они-то, Петровичи, Палычи,
не носом живут, а ухом, как аппарат-самограй,
и в руках у них невидимые барабанные палочки,
и они маршируют — прямым ходом в рай.

‘At the doors from the underworld…’ (Natalya Gorbanevskaya)

March 24, 2013

At the doors from the underworld clamant and screechy
paparazzi are pointing their photographic things.
Orepheus is returning without Eurydice
and his lyre has only broken strings.

The blockheads all are clustering round
only his pain is now numb, indifferent to sound.
Behind him already an indistinct cacophony
from Eurydice, Proserpine, Persephone.


У дверей из подземелья шум и крики,
папарацци наставляют аппараты.
Возвращается Орфей без Эвридики,
на кифаре его струны оборваты.

Обормоты, кифареда обступая, —
только боль уже глухая и тупая.
Позади уже неразличимы стоны
Эвридики, Прозерпины, Персефоны.

Heroes of Might and Magic (Grigory Petukhov)

March 23, 2013

I also wanted to be a hero
to take what I wanted by right of the stronger
to cause a chill of fear mixed with admiration
driving through the avenues of my native tower blocks
in a Beemer or a Brambus–
a real harbinger of doom…

I was ready to bite a rat to death
to mutilate a bitch
to disembowel a trader in my debt;
heroes are surely on the other side of good and evil.
Since Nietzsche, and what need of Nietzsche, since the Greeks,
there’s no point in talking of it.

To impose your will on those around
and perish, not having managed the direction,
like Phaeton from a stroke of lightning
is much more worthy than to die in senility
in family chains, in bonds of calculation.
Those who were scarcely older than me
before my eyes easily and without constraint
crossed over from the living to the dead
and never the other way.

Indeed, neither the accountant, nor the jeweller, nor the engineer,
is worthy, as it is known, of the kisses of young maidens.
And youth is indeed not inclined to compromises.
And the lads were obliged,
again and again slipping out of
the hairy, sweaty paws of the law
to spill others’ blood and their own.

I myself got a bullet in the guts.
They stuck a knife in me and kicked me with fake leather boots,
they broke my leg with a reinforcing bar and once
threw me out in the wood with a broken skull.

But I survived. Cleared out and disappeared,
internally, you see, I turned out weak,
to put it bookishly, a different fate.
The high-voltage system of memory
turns on with a dry crackling
and begins to work with continuous humming.

In the pale and harsh light,
in one word, unearthly,
you sit, like the living, but only dead:
distinct and at the same time somehow abstract.
Like souls that are so ruined
they never feel any sorrow.

If life up to death is doing your homework,
preparation for a posthumous vigil,
I am not ready and will never be ready.
Like souls that are so ruined
they never feel any sorrow.

The heroes do not have their own underworld,
only the realms of Rhadamanthus, the town Limbo,
an eternal evening region,
where the liver heals that the bird tore in the morning.


Герои меча и магии

Я тоже хотел быть героем,
брать что захочу по праву сильного,
вызывать холодок ужаса с примесью восхищения,
проезжая сквозь шпалеры родных хрущевок
на “бумере” или на “брабусе” –
чем не предвестник Апокалипсиса…

Я готов был зубами загрызть “суку”,
изуродовать “крысу”,
выпотрошить должника-барыгу;
герои, они ведь по ту строну морали.
После Ницше, да что там Ницше, после греков
об этом и говорить незачем.

Навязать свою волю окружающим
и погибнуть, не справившись с управлением,
как Фаэтон от удара молнии,
гораздо достойней, чем помереть маразматиком
в путах семьи, в узах цифири.
Те, кто были чуть старше меня,
на моих глазах легко и непринужденно
переходили из живых в мертвые
и никогда наоборот.

Жутко и сладостно
написать мифологию своей кровью.
Быть воплощеньем эпохи.
Солью земли на ее разломах.

Ведь ни бухгалтер, ни ювелир, ни инженер
юных дев лобзаний, как известно, не достойны.
А юность ведь не склонна к компромиссам.
И приходилось пацанам,
выскальзывая вновь и вновь
из потных, волосатых лап закона,
лить кровь чужую и свою.

Я сам получил в кишки “маслину”.
Меня пыряли ножом и месили кирзачами,
ломали арматурой ногу, а однажды
бросили в лесу с пробитой головой.

А я выжил. Выгреб и соскочил,
нутром, видать, оказался слаб,
выражаясь книжно, “иная доля”.
С треском сухим включается
и с густым гудением начинает работать
высоковольтная система памяти.

В бледном и резком,
одним словом, нездешнем, свете
вы сидите, как живые, но только мертвые:
четкие и в то же время какие-то абстрактные.

Если жизнь до смерти – домашнее задание,
подготовка к посмертной всенощной,
я не готов и не буду готов.
Как души, которые так загублены,
что не испытывают печали.

Нет у героев своей преисподней,
только владенья Радаманта, город Лимб,
вечная сумеречная область,
где заживает наутро истерзанная птицей печень.

‘Heaven–‘ (Aleksandr Kushner)

March 23, 2013

Heaven–Pushkin reads Tolstoy there
More interesting than eternal spring has been
Again and again you can of course refer
To the meadows blooming and the trees all green.

But, as well as bird-cherry and plump lilac leaves
I, for instance, like the noon as hot as can be
I like the swarthy shadows of summer eves–
Remember the dog-rose and you will agree.

Guests were gathering at the dacha…One who came
By saw a crowd of carriages on the coastal way.
Are all happy families then–I don’t know–the same?
I need to think–Perhaps not all, let me say.

Рай — это место, где Пушкин читает Толстого.
Это куда интереснее вечной весны.
Можно, конечно, представить, как снова и снова
Луг зацветает и все деревца зелены.

Но, кроме пышной черемухи, пухлой сирени,
Мне, например, и полуденный нравится зной,
Вечера летнего нравятся смуглые тени.
Вспомни шиповник — и ты согласишься со мной.

Гости съезжались на дачу… Случайный прохожий
Скопище видел карет на приморском шоссе.
Все ли, не знаю, счастливые семьи похожи?
Надо подумать еще… Может быть, и не все.